Субъект инкорпорировал плохую мать как внутренний объект
Перейти к содержимому

Субъект инкорпорировал плохую мать как внутренний объект

  • автор:

Внутренние объекты

По сути термин «внутренний объект» обозначает сформировавшийся у ребенка психический и эмоциональный образ другого человека (в терминологии Кляйн — «внешнего объекта»), ставший частью его внутреннего мира. Характер внутреннего объекта окрашен спроецированными в него свойствами личности субъекта. На протяжении всей жизни между миром интернализованных фигур и объектов и миром реальным (тоже, разумеется, представленным в психике) продолжается сложное взаимодействие, которое складывается из повторяющихся циклов проекции и интроекции. Самые важные внутренние объекты — производные от родителей, в особенности — матери или ее груди, в которую младенец проецирует свою любовь (влечение к жизни) или ненависть (влечение к смерти). Как принято считать, младенец воспринимает эти объекты, ставшие частью его внутреннего мира, так, будто они физически находятся в его теле, доставляя ему удовольствие (грудь как хороший внутренний частичный объект) или причиняя страдание (грудь как плохой внутренний частичный объект). Представление младенца о мотивации этих внутренних объектов частично основано на правильном восприятии внешних объектов, частично — на желаниях и чувствах, которые младенец сам в них спроецировал: злобном желании причинить боль в случае плохого объекта и великодушном желании доставить удовольствие — в случае хорошего объекта.

Внутренние объекты в восприятии младенца связаны между собой. Младенец может ассимилировать их и идентифицироваться с ними, а может воспринимать их как отдельные, но существующие у него внутри. Согласно теории Кляйн, состояние внутреннего объекта имеет ключевое значение для развития и психического здоровья человека. В первую очередь, именно от интроекции стабильного хорошего объекта и идентификации с ним зависит способность эго связно воспринимать и интегрировать опыт. Поврежденные или мертвые внутренние объекты вызывают огромную тревогу и могут стать причиной дезинтеграции личности, в то время как объекты, чье состояние младенец ощущает как хорошее, способствуют его благополучию и уверенности в себе.

Внутренние объекты существуют на нескольких уровнях. Они могут быть более или менее бессознательными и в разной степени примитивными. Младенец воспринимает внутренние объекты конкретно — так, будто они находятся в его теле и психике; у взрослого же человека они образуют примитивный уровень психики, усиливая и эмоционально окрашивая позднейшие его восприятия, чувства и мысли. Внутренние объекты человека становятся доступны ему, получая выражение в сновидении, фантазии и языке.

Внутренние объекты описывают и метапсихологически, и феноменологически, что иногда приводит к концептуальной путанице. В метапсихологическом смысле, первые внутренние объекты создаются отчасти влечением к жизни и влечением к смерти, могут оказывать воздействие на структуру эго и составляют основу суперэго. В феноменологическом смысле, они представляют собой содержание фантазии — которая, однако, имеет действенную силу.

Концепция внутренних объектов неразрывно связана с теорией Кляйн о влечении к жизни и влечении к смерти, ее идеями о бессознательной фантазии и ее теорией развития от параноидно-шизоидной к депрессивной позиции, в процессе которого в психической жизни совершается переход от взаимодействия с частичными объектами к восприятию цельного объекта. Следовательно, ни одно узкое определение не передает понятие внутреннего объекта.

Основные тексты

1910 Freud, S. ‘Leonardo da Vinci and a memory of his childhood’. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Vol. 11. Hogarth Press (1958) [Фрейд З. Леонардо да Винчи: Воспоминание детства. — М.: Рудомино, 1991]. Фрейд пишет об идентификации Леонардо с матерью.

1914 Freud, S. ‘On narcissism: an introduction’. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Vol. 14. Hogarth Press (1957) [Фрейд, З. К введению в нарциссизм (О нарциссизме) // Фрейд З. Очерки по психологии сексуальности, – М.; Пг.: Гос. Изд-во, 1923. Многократно переиздавалось] Личность избирает собственное эго объектом любви.

1917 Freud, S. ‘Mourning and melancholia’. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Vol. 14. Hogarth Press (1957) [Фрейд, З. Печаль и меланхолия // Фрейд З. Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории психоанализа: Сборник. СПб., «Алетейя», 1998]. Эго идентифицируется с обвиняемым им и утраченным объектом.

1926 Klein, M. ‘The psychological principles of early analsysis’ [Кляйн, М. Психологические принципы раннего анализа // Кляйн М. Психоаналитические труды. Ижевск, 2007. Т. I]. Интроецированная мать повреждена садистическими импульсами ребенка.

1927 Klein, M. ‘Symposium on child analysis’ [Кляйн, М. Симпозиум по детскому анализу // Кляйн М. Психоаналитические труды. Ижевск, 2007. Т. I]. Проводится различие между первичным объектом и его образом («имаго»).

1929 Klein, M. ‘Personification in the play of children’ [Кляйн, М. Персонификация в игре детей // Кляйн М. Психоаналитические труды. Ижевск, 2007. Т. II]. Фаза психосексуального развития влияет на характер образа («имаго»). Описание чрезмерно хороших или чрезмерно плохих свойств имаго.

1932 Klein, M. The Psychoanalysis of Children [Кляйн, М. Кляйн М. Детский психоанализ. Институт Общегуманитарных Исследований, 2010]. Влечение к жизни и влечение к смерти влияют на характер интроецированного (частичного) объекта.

1935 Klein, M. ‘A contribution to the psychogenesis of manic-depressive states’ [Кляйн, М. Вклад в психогенез маниакально-депрессивных состояний // Кляйн М. Психоаналитические труды. Ижевск, 2007. Т. II]. Переход от отношений с частичным объектом к отношениям с цельным объектом порождает страх утраты хороших объектов и заботу об их сохранении. Углубляется понимание сложности взаимоотношений между внешним и внутренним объектом.

1940 Klein, M. ‘Mourning and its relation to manic-depressive states’ [Кляйн, М. Скорбь и ее связь с маниакально-депрессивными состояниями // Кляйн М. Психоаналитические труды. Ижевск, 2007. Т. II]. Мобилизация защит против утраты хорошего объекта. Скорбь подразумевает утрату как внутреннего, так и внешнего объекта.

1942 Heimann, P. ‘A contribution to the problem of sublimation and its relation to the process of internalization’, International Journal of Psychoanalysis. 23: 8-17 [Хайманн, П. К вопросу о сублимации и ее отношении к процессу интернализации]. Подробное разъяснение этого понятия, проиллюстрированное ярким клиническим материалом. Обсуждение процесса ассимиляции.

1946 Klein, M. ‘Notes on some schizoid mechanisms’ [Кляйн, М. Заметки о некоторых шизоидных механизмах // Кляйн М. Психоаналитические труды. Ижевск, 2009. Т. V]. Бинарное расщепление объектов, необходимое для успешного формирования хорошего объекта и имеющее ключевое значение для здорового развития. Различие между бинарным расщеплением и фрагментацией.

1949 Heinmann, P. ‘Some notes on the psycho-analytic concept of introjected objects’, International Journal of Psychoanalysis. 22: 8-17 [Хайманн, П. Несколько заметок о психоаналитической концепции интроецированных объектов]. Хорошее изложение концепции; подчеркиваются связи с телесными ощущениями.

1957 Klein, M. ‘Envy and gratitude’ [Кляйн, М. Зависть и благодарность // Кляйн М. Психоаналитические труды. Ижевск, 2010. Т. VI]. Зависть приводит к интернализации деструктивного внутреннего объекта.

1958 Klein, M. ‘On the development of mental functioning’ [Кляйн, М. О развитии психического функционирования // Кляйн М. Психоаналитические труды. Ижевск, 2010. Т. VI]. Пересмотр теории и внесение модификации, согласно которой чрезвычайно плохие первичные внутренние объекты направляются в «глубокие слои бессознательного» и пребывают там в неизменном виде.

1952 Rosenfeld, H. ‘Notes on the psycho-analysis of the super-ego conflict of an acute schizophrenic patient’, International Journal of Psychoanalysis. 33: 111-131 [Розенфельд, Г. Заметки о психоанализе конфликта суперэго у пациента с острой шизофренией]. Мертвые или разрушенные внутренние объекты функционируют как «суперэго, расщепляющее эго».

1959 Bion, W. ‘Attacks on linking’, International Journal of Psychoanalysis. 40: 308-315; republished in Second Thoughts. Heinemann (1967); и в сборнике E. Spillius (ed.) Melanie Klein Today, Vol. 1. Routledge (1988) [Бион У.Р. Нападения на связь // Журнал практической психологии и психоанализа, 2008, №1 http://new.psyjournal.ru/psyjournal/articles/detail.php?ID=2635]. Внутренние объекты как «суперэго, деструктивное по отношению к эго».

1964 Rosenfeld, H. ‘On the psychopathology of narcissism: A clinical approach’, International Journal of Psychoanalysis. 45: 332-337 [Розенфельд, Г. О психопатологии нарциссизма: клинический подход // Психоаналитические концепции нарциссизма. Сборник научных трудов / Под ред. А.В.Литвинова, А.Н.Харитонова. – М.: Издательский проект «Русское психоаналитическое общество», 2009]. Исследование всемогущества, приобретенного через интроекцию и идентификацию.

1971 Rosenfeld, H. ‘A clinical approach to the psychoanalytic theory of life and death instincts: An investigation into the aggressive aspects of narcissism’, International Journal of Psychoanalysis. 52: 169-178 [Розенфельд Г. Клинический подход к психоаналитической теории инстинктов жизни и смерти: исследование агрессивных аспектов нарциссизма. М.: Журнал практической психологии и психоанализа. № 2, 2003]. Исследование всемогущества, приобретенного через интроекцию и идентификацию.

2004 Sodré, I. ‘Who’s who? Notes on pathological identifications’. E. Hargreaves and A. Varchevker (eds.). In pursuit of Psychic Change. Routledge [Содре, И. Кто есть кто? Заметки о патологических идентификациях]. Развитие темы всемогущей интроекции объекта.

Сепарация-индивидуация в перспективе

Биологическое рождение человеческого младенца и психологическое рождение индивидуума не совпадают во времени. Первое – это яркое, наблюдаемое и имеющее четкие границы событие, а второе – медленно разворачивающийся внутрипсихический процесс.

Для более или менее нормального взрослого переживание как своей полной погруженности в окружающий мир, так и своей полной отделенности от мира принимается как должное, как сама жизнь. Осознание своего Я и поглощенность чем-либо без самоосознания являются двумя полярностями, между которыми он движется с разной степенью легкости. Но это также является результатом медленно разворачивающегося процесса.

Мы рассматриваем психологическое рождение индивидуума как процесс сепарации-индивидуации: установление чувства собственной отдельности и формирование отношений с реальным миром, особенно в аспекте опыта, связанного с собственным телом и с главным представителем окружающего мира – первичным объектом любви. Как любой внутрипсихический процесс, сепарация-индивидуация оказывает влияние на весь жизненный цикл целиком. Она никогда не заканчивается, и в новых жизненных фазах можно увидеть действующие отголоски самых ранних процессов. Но принципиальные психологические достижения данного процесса происходят в период от четырех или пяти месяцев до 30-го или 36-го месяца – в период, который мы называем фазой сепарации-индивидуации. Нормальный процесс сепарации-индивидуации, следуя сразу за нормальным, с точки зрения развития, симбиотическим периодом, подразумевает достижение ребенком отдельного функционирования в присутствии и при условии эмоциональной доступности матери (Mahler, 1963). Ребенок постоянно сталкивается с минимальными угрозами потери объекта (которые, видимо, сопровождают каждый шаг процесса созревания). Однако, в отличие от ситуации травматической сепарации, нормальный процесс сепарации-индивидуации протекает в ситуации возрастной готовности к независимому функционированию и сопровождается удовольствием от этого состояния.

Сепарация и индивидуация представляют собой два комплементарных процесса развития: сепарация включает выход ребенка из симбиотического слияния с матерью (Mahler, 1952), а индивидуация состоит из тех детских достижений, которые убеждают ребенка в наличии у него его собственных индивидуальных характеристик. Это два взаимосвязанных, но не идентичных процесса, они могут протекать с разной скоростью, запаздывая друг относительно друга или опережая один другой. Так, преждевременное локомоторное развитие, позволяющее ребенку отделиться от матери физически, может привести его к осознанию своей отдельности еще до того, как будут сформированы внутренние механизмы регуляции (ср.: Schur, 1966), компоненты индивидуации, позволяющие справляться с подобным осознанием. Напротив, вездесущая инфантилизирующая мать, которая препятствует внутреннему стремлению ребенка к индивидуации, обычно выражающемуся в автономном локомоторном функционировании его Эго, может задерживать развитие у ребенка способности разделять Я и Другого, несмотря на прогрессивное или даже опережающее возраст развитие его когнитивных, перцептивных и аффективных функций.

Беря истоки в первоначальном детском примитивном когнитивно-аффективном состоянии, характеризующемся отсутствием дифференциации Я–Другой, основная внутрипсихическая и поведенческая жизнь начинает организовываться вокруг проблем сепарации и индивидуации. Период, в котором подобная организация занимает центральное место, мы определяем как фазу сепарации-индивидуации. В части II

мы опишем этапы данного процесса (субфазы), начиная с самых ранних признаков дифференциации, прослеживая затем период детской поглощенности собственным автономным функционированием при практически полной исключенности матери, потом не менее важный период воссоединения («рапрошман»), когда ребенок, очевидно, по причине более ясного восприятия своей отдельности от матери, срочно перенаправляет основное внимание обратно на мать и в конечном итоге приходит к примитивному чувству своего Я, своего существования и индивидуальной идентичности, а также «движение к константности либидинального объекта и Я».

Мы хотели бы подчеркнуть, что в фокусе нашей работы находится раннее детство. Мы не намерены, как это часто бывает, делать широких допущений, подразумевая, что каждый шаг в сторону видоизменения или расширения чувства «Я» в любом возрасте является частью процесса сепарации-инди-видуации. Нам кажется, это сделало бы понятие выхолощенным и ошибочно увело бы в сторону от того, что мы видим его сердцевиной – раннее внутрипсихическое достижение чувства отдельности. Прошлые, частично нерешенные проблемы с самоидентичностью и телесными границами или конфликты, связанные с сепарацией и переживанием отдельности, могут оживать (или могут оставаться периферически или даже центрально активными) на любом или на всех жизненных этапах; но истоки этого процесса лежат в детстве и связаны с событиями и ситуациями, возникающими отнюдь не заново. На них мы и должны направить свое внимание.

Что касается места нашей работы в психоаналитической теории в целом, то мы считаем, что она имеет непосредственное отношение к двум основным вопросам: адаптации и объектным отношениям.

Адаптация

С точки зрения истории развития психоанализа адаптацию начали изучать довольно поздно. Основоположником рассмотрения адаптации с психоаналитических позиций стал Хартманн (Hartmann, 1939). Возможно, это связано с тем, что в клиническом психоанализе взрослых столь многое исходит от самого пациента – от его имеющих давнюю историю черт характера и доминирующих фантазий. Но в работе с младенцами и детьми адаптационный процесс поражает наблюдателя своей силой. Изначально развитие ребенка протекает в матрице материнско-младенческого диадического союза. Какую бы приспособленность к ребенку ни демонстрировала мать, и вне зависимости от того, насколько она чутка и эмпатична, мы твердо убеждены в том, что свежая и пластичная способность ребенка к адаптации и его потребность в ней (в стремлении получить удовлетворение) значительно сильнее, чем у его матери, чья личность со всеми ее характерными паттернами и защитами уже жестко и часто ригидно организована (Mahler, 1963). Формирование ребенка связано с попытками подстроиться под стиль и образ действий матери, – неважно, представляет ли она здоровый или патологический объект для такой адаптации. Метапсихологически, фокус динамической точки зрения – конфликт между импульсом и защитой – в ранние месяцы жизни гораздо менее важен, чем он станет впоследствии, когда структуризация личности вызовет к жизни интра- и интерсистемные конфликты первостепенной важности. Напряжение, травматическая тревога, биологический голод, эго-аппарат и гомеостаз являются околобиологическими понятиями, которые соответствуют самым ранним месяцам жизни и являются предшественниками соответственно психической тревоги, сигнальной тревоги, оральных или других импульсов, эго-функций и внутренних механизмов регуляции (защит и черт характера). Адаптивный подход в большей степени соответствует ранним стадиям развития, поскольку, когда ребенок рождается, необходимость адаптации максимально велика. К счастью, ребенок готов к адаптации благодаря пластичности и несформированности своей личности, которая развивается под влиянием окружающей среды и необходимости приспособиться к ней. Адаптационные способности имеются у ребенка уже в раннем младенчестве.

Объектные отношения

Мы полагаем, что наша работа внесла немалый вклад в психоаналитическое изучение объектных отношений. Ранние работы по психоанализу показали, что развитие объектных отношений зависит от влечений (Freud S., 1905; Abraham, 1921, 1924; Fenichel, 1945). Такие понятия, как нарциссизм (первичный и вторичный), амбивалентность, садомазохизм, оральный или анальный характер и эдипов треугольник, одновременно относятся как к проблемам влечений, так и к объектным отношениям (ср.: Mahler, 1960). Наша работа должна рассматриваться как дополняющая вышеуказанные в том, что касается формирования объектных отношений на базе нарциссизма параллельно раннему развитию Эго, которое образуется в контексте одновременного либидинального развития. Наша работа посвящена достижению когнитивно-аффективного осознания отдельности как предварительному условию настоящих объектных отношений, роли эго-аппарата (таких функций, как моторика, память, восприятие) и более сложных эго-функций (таких, как тестирование реальности), дающих толчок такому осознанию. Мы собираемся показать, как объектные отношения развиваются из младенческого симбиоза или первичного нарциссизма и видоизменяются параллельно достижению сепарации и индивидуации и как, в свою очередь, эго-функционирование и вторичный нарциссизм развиваются на базе нарциссического и позднее объектного отношения к матери.

Что касается клинических психопатологических феноменов, мы считаем, что наша работа направлена на изучение того, что Анна Фрейд (Freud A., 1965b) назвала нарушениями в развитии, которые благодаря постоянным изменениям энергии могут сгладиться на более поздних этапах и которые при определенных обстоятельствах могут быть предшественниками детских неврозов и патологии среднего уровня. В редких случаях, когда развитие на субфазах протекало крайне неудачно или было очень тяжело нарушено, мы обнаружили, что в результате этого может возникнуть пограничная феноменология, или пограничное состояние, или даже психоз. Наши данные подтверждаются работами Фриджилинг-Шредера (Frijling-Schreuder, 1969), Кернберга (Kernberg, 1967), а также Г. и Р. Бланк (G. and R. Blanck, 1974).

В данной книге, в отличие от работы, посвященной изучению ранних детских психозов (Mahler, 1968), в основном описывается среднестатистическое развитие и делается попытка лучше понять патологию преимущественно среднего уровня.

Во время изучения ранних детских психозов с преобладанием как аутистического (Kanner, 1949), так и симбиотичес-кого синдромов (Mahler, 1952; ср.: Mahler, Furer, Settlage, 1959) дети, находящиеся под наблюдением, казалось, были не способны преодолеть порог галлюцинаторного сумеречного состояния, пребывая на общей симбиотической орбите мать– дитя (Mahler, Furer, 1960; ср.: Mahler, 1968b). Эти дети могут никогда не демонстрировать реакцию или способность адаптации к стимулам, исходящим от материнской фигуры. Иначе говоря, эти дети не способны использовать «основное материнское отношение» (Mahler, Furer, 1966). При этом они могут впадать в панику при любом намеке на реальную отделенность. Даже тренировка автономных функций (например, моторики или речи) может привести к отрицанию или искажениям в целях сохранения иллюзии безусловно всемогущего симбиотического союза (ср.: Ferenczi, 1913).

Что бы ни случилось, у этих детей имеется явный дефицит способности использовать мать как сигнальную систему для ориентации в мире реальности. В результате детская личность терпит крах в попытке самоорганизации вокруг отношений с матерью как с внешним объектом любви. Эго-аппарат, который обычно формируется на базе отношений с «достаточно хорошей» матерью (см.: Winnicott, 1962), не может благополучно развиваться. В терминах Гловера (Glower, 1956), ядро Эго не интегрируется, а вторично распадается. Ребенок с превалирующими аутистическими защитами, кажется, обращается с «матерью во плоти» (Bowlby, Robertson, Rosenbluth, 1952) как с неживой; только в случае, если его аутистическому панцирю угрожает насильственное проникновение со стороны человека,

он реагирует яростью и/или паникой. С другой стороны, ребенок с превалирующей симбиотической организацией обращается с матерью, как будто она является частью его самого, слита с ним (Mahler, 1968). Такие дети не способны интегрировать в себя образ матери как отдельного и полностью внешнего объекта; вместо этого они поддерживают расщепление между хорошими и плохими частичными объектами, поочередно желая инкорпорировать хороший и исключить плохой. В связи с тем, что подобные решения чередуются, адаптация к окружающему миру (наиболее конкретно представленная в развитии объектного отношения к матери [или отцу]) и ин-дивидуация, связанная с формированием уникальной личности ребенка, не могут развиваться гладко, начиная уже с самых ранних этапов. Таким образом, базовые человеческие характеристики не находят своего выражения и искажаются уже в своей рудиментарной основе или распадаются в дальнейшем.

Изучение периода нормального симбиоза и нормальной сепарации и индивидуации помогает сделать более понятными нарушения развития у психотичных детей.

Некоторые определения

Во время дискуссий и докладов на протяжении последних лет мы выяснили, что три наших базовых понятий часто трактуются неверно и требуют дополнительного прояснения. Прежде всего, мы используем термин сепарация, или отделенность, для обозначения интрапсихического достижения чувства отделенности от матери и посредством этого от всего мира как такового. (Это то самое чувство отдельности, которого не может достичь психотичный ребенок.) Такое чувство отдельности постепенно приводит к ясным интрапсихичес-ким репрезентациям себя как отличного от репрезентаций объектного мира (Jacobson, 1964). В случае нормального развития действительное физическое отделение (происходящее в повседневной жизни) является важным вкладом в ощущение

ребенком себя как отдельного человека, но это именно чувство существования в качестве отдельного индивида, а не факт ощущения себя физически отделенным от кого-то, который мы будем обсуждать. (На самом деле, при некоторых отклоняющихся от нормы условиях факт физической сепарации может привести даже к большему, сопровождающемуся приступами паники отрицанию факта отделения и к галлюцинаторному симбиотическому союзу.)

Во-вторых, аналогичным образом мы используем термин симбиоз (Mahler, Furer, 1966) для обозначения скорее интрапсихических, а не поведенческих феноменов. Можно сказать, что симбиоз – это скорее предполагаемое состояние. Мы имеем в виду не столько прилипчивое поведение, сколько часть примитивной когнитивно-аффективной жизни, в рамках которой дифференциация между собой и матерью не происходит совсем или стирается в результате регрессии. На самом деле, для этого необязательно требуется физическое присутствие матери, такое состояние может базироваться на примитивных представлениях о единстве и/или скотомизации или отрицании противоречащих восприятий (см. также: Mahler, 1960).

В-третьих, Малер (Mahler, 1958a, b) еще ранее рассматривала ранний детский аутизм и симбиотические психозы в качестве двух тяжелейших нарушений идентичности. Мы используем термин идентичность для описания самого раннего осознания чувства собственного бытия, существования – ощущения, которое, как мы полагаем, частично включает в себя катектирование тела либидинальной энергией. Это не чувство «кем я являюсь», но «что я существую»; это самый ранний шаг в процессе развития индивидуальности.

Симбиотический психоз и нормальная сепарация-индивидуация: обзор

Так сложилось, что, начав с наблюдения нормального развития, мы постепенно переключились на изучение патологических феноменов, включая детские психозы. Конечно,

проблемы нормального развития не остались совсем без внимания. Несмотря на то, что данная работа непосредственно основана на исследовании симбиотического психоза в раннем детстве, мы бы хотели проследить, каким образом из этого исследования естественно вытекает пересмотр нами некоторых соображений по поводу нормального развития.

Гипотеза о нормальной фазе сепарации-индивидуации

В нашем предыдущем исследовании естественной истории симбиотического детского психоза (совместно с Фюрером) мы достигли предела понимания, когда пытались выяснить, почему такие дети-пациенты были не способны развиваться дальше за пределы искаженной симбиотической фазы, почему им приходится даже возвращаться назад к причудливым механизмам поддержания жизни, имеющим вторичную аутистическую природу (Mahler, Furer, 1960; Mahler, 1968b). Чтобы понять это, нам показалось необходимым узнать больше о последовательности этапов, ведущих к нормальной ин-дивидуации, и в особенности о сенестетическом, довербаль-ном и раннем границеобразующем опыте, превалирующем на первых двух годах жизни.

Мы задавались разнообразными вопросами. В чем состоит «обычный способ» стать отдельным индивидуумом, который был недоступен этим психотичным детям? На что похож «процесс вылупления» у нормального ребенка? Как понять все аспекты влияния матери на эти процессы? Почему подавляющее большинство детей оказываются способны достичь этого протекающего постепенно переживания второго психологического рождения, которое, беря начало в симбиотической фазе, продолжается в процессе сепарации-индивиду-ации? И каковы генетические и структурные характеристики, не позволяющие препсихотическому ребенку пережить опыт второго рождения, вылупления из симбиотической «общей границы» мать–дитя?

К 1955 г. мы (Mahler, Gosliner) смогли сформулировать концепцию нормальной фазы сепарации-индивидуации.

Позвольте из соображений лаконичности назвать [этот] период… фазой сепарации-индивидуации в личностном развитии. Мы отстаиваем ту точку зрения, что данная фаза сепарации-индивидуации является ключевой по отношению к Эго и развитию объектных отношений. Также мы убеждены, что характерным страхом данного периода является сепарационная тревога. Данная сепарационная тревога не является синонимом страха аннигиляции в связи с ощущением покинутости. Эта тревога является менее резко затопляющей, чем тревога предыдущей фазы. Она является, тем не менее, более сложносоставной, и в дальнейшем мы надеемся детально исследовать эту сложность. Также необходимо изучить мощную побудительную силу, которая дает импульс к сепарации[1] вкупе со страхом сепарации, если мы желаем понять тяжелую психопатологию детства, которая так часто начинается неявно или проявляется резко, начиная со второй половины второго года жизни.

Данная фаза сепарации-индивидуации является как бы опытом второго рождения, который описывается как «вылупление из симбиотической материнско-детской общей мембраны». Такое вылупление является таким же неизбежным, как и биологическое рождение (Mahler, Gosliner, 1955, р. 196).

С целью понимания нашей точки зрения, мы предлагаем сфокусироваться на защитной позиции ребенка в возрасте от 18 до 36 месяцев, желающего защищать свой находящийся в становлении, приносящий удовольствие и ревностно охраняемый образ себя от посягательств матери и других важных фигур. Это клинически важный и бросающийся в глаза феномен в период

фазы сепарации-индивидуации. Как указала Анна Фрейд (Freud A., 1951b), в возрасте двух и трех лет у тоддлеров можно наблюдать квазинормальную фазу негативизма. Это является характерной поведенческой реакцией, отмечающей процесс освобождения от материнско-детского симбиоза. Чем менее удовлетворительной или более паразитической была симбиотическая фаза, тем более заметной и преувеличенной будет такая негативистическая реакция. Угроза репоглощения вызывает страх, и необходимо защитить недавнюю и едва начавшуюся индивидуальную дифференциацию. По достижении возраста 15–18 месяцев первичный этап объединения и идентификации с матерью перестает быть конструктивным для эволюции Эго и объектного мира (Mahler, Gosliner, 1955, р. 200).

В настоящее время мы считаем, что начало сепарации-индивидуации происходит гораздо раньше, и готовы значительно расширить эти ранние формулировки.

Гипотеза о возникновении тревоги в связи с осознанием отдельности

Была выдвинута гипотеза (Mahler, 1952), что у некоторых тоддлеров созревание двигательной и других автономных эго-функций сопровождается отставанием в эмоциональной готовности функционировать отдельно от матери. Это приводит к панике во всем организме, психическое содержание которой пока что не может быть определено, поскольку ребенок (все еще на довербальной стадии) не может об этом сообщить (ср. также: S. Harrison, 1971). Такая паника никогда не проявляется в виде сигнальной тревоги, но сохраняет свой характер острого дистресса на фоне неспособности ребенка использовать Другого как внешний стабилизатор или вспомогательное Эго. В дальнейшем это препятствует структурализации Эго. Дело в том, что процесс созревания продолжается, в то время как психологического развития не происходит[2], что приводит

к чрезвычайной хрупкости рудиментарного Эго. За этим может последовать дедифференциация и фрагментация, что в результате приводит к хорошо известной клинической картине ранних детских психозов (Mahler, 1960).

Такой взгляд на внутрипсихические события остается, конечно, гипотетическим – особенно в свете довербальной природы обсуждаемых феноменов. Тем не менее он кажется вполне соответствующим наблюдаемым клиническим данным, которые не гипотетичны, а описательны, в том, что касается потери уже достигнутой автономности функций и остановки дальнейшего развития. Такая фрагментация может произойти в любое время с конца первого и на протяжении второго года жизни. Она может последовать за болезненной травмой, но чаще происходит в связи с событиями, которые не кажутся значимыми, такими как непродолжительная разлука или незначительная утрата. Это подтолкнуло нас к изучению маскированных «приступов паники» у нормальных младенцев и тоддлеров во время сепарации-индивидуации и способов, при помощи которых мать и ребенок как совместно, так и индивидуально с ними справляются. Наши умножающиеся знания о задачах развития, с которыми сталкивается нормальный младенец и подросший ребенок во время фазы сепарации-индивидуации, о злоключениях и трудностях и временных регрессиях, наблюдаемых в поведении этих детей, обеспечили нас основой для формулирования теоретических рамок нашего понимания как доброкачественных кратковременных нарушений и невротических расстройств, так и редких случаев более тяжелых и длительных реакций, демонстрируемых психотичными детьми в раннем возрасте или позже.

Гипотеза о развитии чувства идентичности

Согласно третьей гипотезе (Mahler, 1958a, b), нормальная сепарация-индивидуация является важнейшим предварительным условием развития и поддержания «чувства идентичности». Интерес к проблеме идентичности возник в связи с наблюдением озадачивающих клинических феноменов – а именно

неспособности психотичного ребенка удержать чувство целостности, индивидуального существования, не говоря уже о «чувстве человеческой идентичности». Аутистические и сим-биотические ранние детские психозы рассматривались как два в высшей степени тяжелых расстройства чувства «идентичности» (Mahler, 1958а): было ясно, что такие редкие состояния были вызваны тем, что с самого начала что-то пошло не так, в частности, в самых ранних взаимодействиях внутри диады «мать–дитя». Кратко говоря, основная идея центральной гипотезы такова: в случаях первичного аутизма существует замороженная, неодушевленная преграда между субъектом и человеческим объектом, а в симбиотическом психозе имеет место слияние, отсутствие дифференциации между Я и не-Я – полное размывание границ. Эта гипотеза, в конце концов, привела нас к изучению формирования чувства отдельного существования и идентичности в норме (ср.: Mahler, 1960).

О катализирующей функции нормального материнского отношения

Четвертая гипотеза возникла на основе впечатляющего и характерного наблюдения, состоявшего в том, что симбиотические психотичные дети были не способны использовать мать как реальный внешний объект в качестве базы для развития стабильного чувства отдельности от реального мира и связанности с ним. Работа с нормальными диадами «мать–дитя» пробудила наш интерес к модальностям контакта между матерью и ребенком на разных этапах процесса се-парации-индивидуации – к модальностям, в рамках которых поддерживается контакт, даже несмотря на идущий на убыль симбиоз, и к особенной роли матери не только в поддержании чувства отдельности ребенка, но также и в специфическом формировании черт его стремящейся к индивидуации личности посредством взаимодополнения, противопоставления, идентификации и разотождествления (Greenson, 1968).

Так развивались основные идеи работы с симбиотически-ми психотичными детьми, естественным образом постепенно

трансформируясь в идею организации работы с нормальными диадами «мать–дитя».

В конце 1950-х годов в Детском Центре в Нью-Йорке Фюрер и Малер начали систематизированное исследование «Естественная история детского симбиотического психоза». Это было исследование терапевтического воздействия, в котором мы использовали так называемую трехчастную структуру (мать, ребенок и терапевт), примененную впервые доктором Паулой Элкиш (Elkisch, 1953). Мы пытались установить то, что в своих поздних работах Августа Олперт (Alpert, 1959) назвала бы корректирующими симбиотическими отношениями между матерью и ребенком, при помощи терапевта, исполняющего роль моста между ними. Одновременно с вышеуказанным проектом началась пилотная фаза наблюдения-исследования нормальных пар мать–дитя. Последнее явилось двухфокусным наблюдением-исследованием (т. е. в центре внимания были и мать, и ребенок) более или менее случайно выбранных диад «мать–дитя», в ходе которого детско-материнские пары сравнивались друг с другом и с самими собой по прошествии времени. Эти исследования раннего детского симбиотичес-кого психоза и нормальных диад «мать–дитя» проводились параллельно в течение около четырех лет и продолжались по отдельности еще в течение семи лет.

Исследования среднестатистических диад «мать–дитя» велись более систематично и широкомасштабно с 1963 г. Вопросы, которыми мы изначально задавались, соотносились с двумя основными гипотезами: (1) что существует нормальный и универсальный внутрипсихический процесс сепарации-ин-дивидуации, которому предшествует фаза нормального симбиоза; и (2) что в определенных предрасполагающих к этому, но крайне редких случаях созревание двигательной и других

автономных эго-функций в случае одновременного отставания в эмоциональной готовности функционировать отдельно от матери дает толчок к возникновению паники, охватывающей весь организм. Такая паника вызывает фрагментацию Эго, что приводит к формированию клинической картины ранних детских симбиотических психозов (Mahler, 1960).

С тех пор мы выяснили, что существует неисчислимое количество форм и степеней нарушенности процесса сепарации-индивидуации.

Метод изучения процесса нормальной сепарации-индивидуации схож с методом, используемым в исследовании «Естественная история детского симбиотического психоза» (трех-частная структура), и характеризуется длительным присутствием матери, физической обстановкой, специально созданной и в высшей степени подходящей для наблюдения за готовностью маленького ребенка к активному экспериментированию с отделением и воссоединением, а также возможностью наблюдать реакцию ребенка на переживание пассивной сепарации.

Работа по изучению фазы нормальной сепарации-индивидуации, в свою очередь, обеспечила значительную обратную связь для более ранних работ по детскому симбиотическому психозу. Благодаря нашим описаниям субфаз процесса сепа-рации-индивидуации мы смогли предвосхитить и осмыслить некоторые перемены к лучшему, наблюдаемые у нарушенных детей в течение курса интенсивной терапии (ср.: Bergman, 1971; Furer, 1971; Kupferman, 1971). Даже сами по себе формулировки относительно симбиотического психотического ребенка (приведенные выше) несут на себе след нашего понимания процесса сепарации-индивидуации (Mahler, Fur-er, 1972; Mahler, 1969b, 1971).

Предварительные комментарии по наблюдениям и выводам

Вопрос о выводах, которые можно сделать, исходя из непосредственных наблюдений, относящихся к довербальному

периоду, – один из самых противоречивых. Ребенок не владеет речью, и даже передать полученный материал с помощью вербальных средств ему крайне затруднительно. Проблема психоаналитического реконструирования находит здесь свою параллель с проблемой психоаналитического конструирования, т. е. построения картины внутренней жизни ребенка в довербальный период – задачи, в выполнении которой сенестети-ческая эмпатия играет, как мы полагаем, ведущую роль. Хотя мы не можем полностью доказать правомерность подобных построений, мы, тем не менее, считаем, что они могут быть полезны и что мы обязаны попытаться их сформулировать.

Аналитики занимают различные позиции, отражающие широкий спектр попыток понимания довербального периода. Одну крайнюю точку зрению отстаивают те, кто верит во врожденный комплекс эдипальных фантазий, – кто вслед за Мелани Кляйн и ее последователями считает, что квазифилогенетическая память, врожденные символические процессы свойственны самым ранним периодам внеутробной психической жизни человека (Mahler, 1969; Furer, цит. по: Glenn, 1966). На другом конце спектра находятся те фрейдистские аналитики, которые относятся с большим одобрением к веским вербальным и реконструктивным доказательствам, сформированным на базе фрейдовских метапсихологических конструктов, – те, кто, по-видимому, полагает, что нет веских причин считать довербальный материал основой для большинства наших гипотез, пусть даже экспериментальных и самых осторожных. Они требуют, чтобы такие гипотезы были также подтверждены реконструкцией, а именно клиническим и, конечно же, по большей степени вербальным материалом. Также существует большая группа аналитиков, занимающих умеренные позиции и готовых с осторожностью рассмотреть тот вклад в теорию, который вносят умозаключения, основанные на наблюдении довербального периода (Mahler, 1971).

В общем, выдвигая догадки относительно довербального периода, построенные на клинических психоаналитических данных, аналитики-теоретики отстаивают свое право всегда задавать вопросы «Почему?», «Что привело к этому?» и отвечать на них, прослеживая все более и более ранние вербализируемые воспоминания и в конце концов связывая эти воспоминания с довербальными (но ясно наблюдаемыми) феноменами раннего детства, которые изоморфны вербализованным клиническим феноменам; например, комментарии Фрейда (Freud S., 1900, р. 271) касательно сновидений о полетах и переживаний маленьких детей, когда их подбрасывают взрослые (ср. также: Anthony, 1961). Таким образом, мы изучаем феномены довербального периода, которые выглядят (со стороны) совпадающими с теми видами переживаний, о которых пациенты лишь гораздо позже смогут сообщить в анализе, т. е. в своих вербализованных воспоминаниях, возникающих во время свободных ассоциаций, и на тот момент без осознания их источников.

Как и в клиническом психоанализе, для нашего метода работы от начала до конца было характерно «свободно плавающее внимание» с целью заметить обычные и ожидаемые, но гораздо в большей степени неожиданные, удивительные и необычные способы поведения и результаты взаимодействий. Как во время анализа ухо функционирует в качестве психоаналитического инструмента (см.: Isakower, 1939), так в психоаналитическом наблюдении за маленькими детьми глаз аналитика свободно следует туда, куда ведет его феноменологическая последовательность (ср.: Freud A., 1951b).

Но независимо от этих основных вариантов психоаналитической установки наблюдающий за маленьким ребенком в довербальный период имеет особую возможность видеть тело в движении. Чтобы объяснить одну из главных причин, почему мы делаем выводы, основываясь на невербальном поведении, позвольте нам вкратце отметить значимость кинестетической и двигательной функций для растущего ребенка. Как было указано в ряде работ в 1940-е годы (Mahler, 1944; Mahler, Luke, Daltroff, 1945; Mahler, Gross, 1945; Mahler, 1949a), наблюдение феноменов, связанных с моторикой, кинестети-кой и жестами (аффектомоторикой), относящихся ко всему телу, может обладать большой ценностью. Это позволяет сделать предположение о том, что происходит внутри ребенка; точнее

говоря, моторные феномены коррелируют с внутрипсихичес-кими событиями. Это особенно верно для первых лет жизни. Почему это так? Потому что моторные и кинестетические средства выражения являются основными экспрессивными и защитными способами реагирования, доступными маленькому ребенку (задолго до того, как вербальная коммуникация займет свое место). На их основе мы можем делать выводы

0 внутреннем состоянии, поскольку они являются его конечной производной. Нельзя с уверенностью судить о внутреннем состоянии, но многократные, повторяемые и проверенные наблюдения и умозаключения могут предохранить от глобальной ошибки в предположениях[3]. Более того, в довербальный период, пока речь не взяла на себя главную экспрессивную
функцию, задача коммуникации лежит в основном на сферах
мимики, моторики и жестов. И наконец, очень маленький ребенок еще не овладел такими средствами телесной экспрессии, как модуляции, сдерживание, притворство и защитные
искажения.

Богатое и экспрессивное аффектомоторное (жестовое) поведение маленького ребенка, охватывающее все его тело, а также его передвижения вперед-назад с целью сближения и привлечения внимания или увеличения дистанции между ребенком и его матерью – их частота, амплитуда, длительность и интенсивность, – служили нам важными отправными точками, дававшими представления о связях со многими феноменами, которые мы обнаруживаем посредством вербальной коммуникации в более зрелом возрасте. Мы наблюдали экспрессивную двигательную активность маленького ребенка по мере прогресса от немедленного отреагирования

инстинктивного импульса к использованию обходного пути, обеспечиваемого примитивными способностями Эго откладывать, обучаться и предугадывать. Мы наблюдали и оценивали автономное и свободное от конфликтов моторное функционирование ребенка, уделяя особое внимание прогрессивным шагам в процессе его сепарации-индивидуации. Кратко говоря, наблюдение моторно-жестового поведения дало нам важный ключ к пониманию внутрипсихических событий и повлияло на возникновение ныне существующих формулировок, к которым мы скоро обратимся (см.: Homburger, 1923; Mahler, 1944; Mahler, Luke, Daltroff, 1945).

Вместо того, чтобы далее углубляться в основные противоречия, связанные с наблюдением довербальных детей и легитимностью выводов об эволюции внутрипсихических феноменов, мы хотели бы представить историю, методы и предварительные результаты одной предпринятой в данном направлении попытки.

[1] Нам известно, что не любой импульс как таковой является сепарационным, а только внутренне заданный импульс, побуждающий к индивидуации, которая не может быть достигнута без автономной сепарации.

[2] См.: Hartmann, E. Kris, Loewenstein, 1946.

[3] Весьма значимая работа Кестенберга свидетельствует о том, как много мы можем узнать из двигательных паттернов матери и ребенка (Kestenberg. 1965а, 1965b, 1967a, 1971). К сожалению, использование генеральной линии, согласно которой моторные, особенно экспрессивные или аффектомоторные феномены могли бы более специфично и доступно использоваться в качестве индикаторов внутрипсихических процессов, осталось за рамками нашего исследования. Хочется верить, что подобный проект будет реализован
исследователями в будущем.

I and the Other in the inner world and social reality: psychoanalytic perspective

Download Free PDF View PDF

Понятие первичной сцены в психоанализе. Дипломная работа. / The primal scene concept in psychoanalysis

В работе рассматривается историческое развитие понятия о первичной сцене в психоаналитической теории на основе работ З. Фрейда, М. Кляйн, У. Биона, Р. Бриттона, Д.Мельтцера и др. / The paper discusses the historical development of the concept of the primary scene in psychoanalytic theory based on the work of Z. Freud, M. Klein, W. Bion, R. Britton, D. Meltzer, etc.

Download Free PDF View PDF

Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук

Диссертация посвящена философскому исследованию понятия психической реальности в психоаналитической теории, истории психологических и духовных практик.

Download Free PDF View PDF

Журнал практической психологии и психоанализа, 2006, №2, https://psyjournal.ru/articles/psihoanaliz-obshchestvo-i-psihoanalitiki

В данной статье мне бы хотелось остановиться на трех аспектах темы «психоанализ и общество»: во-первых, я постараюсь рассмотреть сам психоанализ как общественное явление, во-вторых, предложу краткий перечень проблем, в исследовании которых психоанализ как «социальная наука» занимает важное место, и в-третьих, я представлю свое понимание психоаналитической позиции и попытаюсь обосновать ту точку зрения, что именно формирование, поддержание и использование психоаналитической позиции является наиболее значительным вкладом психоанализа в социальное исследование, а значит и в разрешение социальных проблем.

Download Free PDF View PDF

“The semantic field of subjectivity in Jacques Lacan’s psychoanalysis” invites the reader to a mutual philosophical inquiry into the question “What did Lacan tell us?” What knowledge did this bright, unsurpassed and paradoxical thinker leave us? What mystery about human subjectivity, suffering, freedom, truth, love and creativity was revealed to us by Lacan? Lacan called himself an “anti philosopher” ironically hinting at the death of the previous philosophy and at the psychoanalysis as a global project for the deconstruction of philosophy in the long term. One of Lacan’s main merits is the transition from the negative ontology of the subject (in the spirit of Kozhev and Heidegger) to the ethical understanding of the subject. This transition had a key influence on the whole picture of modern philosophy: from the phenomenology (Lévinas and Derrida) to feminism (Butler and Irigaray). The existence of the thesis that the subject is not “what” but “how” is largely due not only to Buddhist psychology, but also to Lacan’s psychoanalysis. Due to the complexity of the language and style, Lacan’s texts and speeches, like his personality, were never perceived unambiguously and calmly. He was criticized, scolded, cursed, expelled. He was called a shaman, a charlatan, a genius, a mystic. All this led to serious disputes among psychoanalysts, psychologists, linguists, mathematicians and philosophers regarding the essence and value of Lacan’s ideas about the nature of the subject and subjectivity. This book is a contribution to this common business – the investigation of “Jacques Lacan’s Case”. The book will be interesting to all those who are fond of philosophy, psychology and linguistics, as well as students, graduate students and teachers of humanitarian specialties.

Download Free PDF View PDF

Печаль и маниакально-депрессивные состояния.

Существенную часть работы печали, как указывал Фрейд в работе “Печаль и меланхолия”, составляет тестирование реальности.

Он говорит, что “в печали этот период времени необходим для детального выполнения повеления, наложенного тестированием реальности, и … выполняя эту работу, Эго достигает освобождения своего либидо от потерянного объекта”.

И опять: “Каждое отдельное воспоминание и надежда, которые связывают либидо с объектом, проявляются и гиперкатектированы, и выполняется отвод либидо от них.

Почему этот процесс выполнения повеления реальности шаг за шагом, что лежит в основе компромисса, должен быть таким необычайно болезненным, совсем не легко объяснить в терминах душевной экономии. Не имеет значения, что эта боль кажется нам естественной”.

И в другом абзаце: “Мы даже не знаем, какими экономическими средствами выполняется работа печали; возможно, однако, здесь нам может помочь следующее предположение.

Реальность накладывает свой вердикт — что объект больше не существует — на каждое отдельное воспоминание и надежду, которыми либидо было присоединено к потерянному объекту, и Эго, поставленное перед выбором, разделить ли его судьбу, убеждается суммой нарциссический удовлетворений остаться живым и разорвать свою привязанность к несуществующему объекту. Мы может вообразить, вследствие медленности и постепенности, с которой этот разрыв осуществляется, что потребление необходимой для этого энергии каким-то образом рассасывается в ходе выполнения этой задачи”.

С моей точки зрения, существует тесная связь между тестированием реальности в нормальной печали и ранними процессами в мышлении [mind]. Я утверждаю, что ребенок проходит через состояние ума, сравнимое с печалью взрослого, или, вернее, эта ранняя печаль оживает, когда скорбь переживается в дальнейшей жизни. Важнейший метод, с помощью которого ребенок преодолевает эти состояния печали, есть, на мой взгляд, тестирование реальности; этот процесс, однако, как подчеркивал Фрейд, составляет часть работы печали.

В моей работе “Психогенезис маниакально-депрессивных состояний” я ввела понятие инфантильной депрессивной позиции, и показала связь между этой позицией и маниакально-депрессивными состояниями.

Сейчас, чтобы прояснить отношение между инфантильной депрессивной позицией и нормальной печалью, я должна сначала кратко изложить некоторые утверждения той статьи, и затем буду основывать на них свои рассуждения. В ходе этого изложения я также надеюсь внести вклад в дальнейшее понимание связи между нормальной печалью, с одной стороны, и маниакально-депрессивными состояниями, с другой.

Я говорила там, что ребенок переживает депрессивные чувства, которые достигают своего расцвета непосредственно перед, во время и после отнятия от груди. Это состояние ума ребенка я назвала “депрессивной позицией” и говорила о том, что оно есть меланхолия statu nascendi.

Объект, о котором печалятся, есть грудь матери и все, что грудь и молоко представляют для детского ума: а именно, любовь, хорошие качества и безопасность. Ребенок чувствует, что потерял все это, и потерял в результате своих собственных неконтролируемых жадных и деструктивных фантазий против груди матери.

Дальнейшие страдания в связи с угрозой потери (в это время обоих родителей) возникают в Эдиповой ситуации, которая устанавливается так рано и в такой близкой связи с фрустрациями грудью, что в самом начале в ней доминируют оральные импульсы и страхи. Круг любимых объектов, которые в фантазиях подвергаются нападению и потери которых, вследствие этого, опасаются, расширяется из-за амбивалентных отношений ребенка к его братьям и сестрам. Агрессия против фантазийных братьев и сестер, атакуемых внутри материнского тела, также приводит к чувствам вины и утраты.

Сожаление и беспокойство в связи со страхом потери “хороших объектов”, т.е. депрессивная позиция, как свидетельствует мой опыт, является глубочайшим источником болезненных конфликтов в Эдиповой ситуации, равно как и в отношениях ребенка к людям в общем. В нормальном развитии эти чувства печали и страха преодолеваются различными методами. Вместе с отношением ребенка сначала к матери и вскоре к его отцу и другим людям происходят те процессы интеграции, которым я придаю такое большое значение в моей работе. Ребенок, инкорпорировав своих родителей, чувствует их живущими внутри его тела определенным образом, которым воспринимаются глубокие бессознательные фантазии, — они, в его уме, “внутренние” (“internal” or “inner”) как я назвала их.

Таким образом, внутренний мир, строящийся в бессознательном ребенка, соответствует его реальным переживаниям и впечатлениям, которые он получает от людей и внешнего мира, все же изменяется его собственными фантазиями и импульсами. Если это мир людей, преимущественно живущих мирно друг с другом и с Эго, он влечет за собой внутреннюю гармонию, безопасность и интеграцию.

Существует постоянное взаимодействие между тревогами, относящимися к “внешней” матери — как я буду называть ее здесь по контрасту с “внутренней” — и тревогами, относящимися к “внутренней” матери, и методы, используемые Эго при обращении с этими двумя видами тревог тесно взаимосвязаны.

В уме ребенка “внутренняя” мать связана с “внешней”, “двойником” которой она является, и которая, однако, посредством самого процесса интернализации служит основой изменений в его уме; т.е., ее образ находится под влиянием его фантазий, под влиянием внутренних стимулов и внешних переживаний всякого рода.

Когда внешние ситуации, которые он проживает, становятся интернализированными — и я утверждаю, что так и происходит с самых ранних дней — они следуют одинаковому образцу: они становятся “двойниками” реальных ситуаций, и вновь изменяются по сходным причинам. Факт, что будучи интернализированными, люди, вещи, ситуации и события — весь внутренний мир, который строится — становятся недоступны ребенку для точного наблюдения и составления мнения, и не могут быть протестированы средствами восприятия, доступными в материальном и осязаемом мире, имеет важное значение для фантастической природы этого внутреннего мира.

Вытекающие отсюда сомнения, неуверенность и тревоги действуют как сознательный стимул для маленького ребенка наблюдать и достигать уверенности относительно внешнего объектного мира, из которого этот внутренний мир берет начало, и этими средствами лучше понимать свой внутренний мир. Внешняя мать таким образом обеспечивает сознательные доказательства того, какая “внутренняя” мать, любящая она или сердитая, помогающая или мстительная.

Степень, в которой внешняя реальность способна опровергнуть тревоги и сожаления, относящиеся к внутренней реальности, варьируется индивидуально, но может рассматриваться как один из критерием нормальности. У детей, у которых так сильно преобладает их внутренний мир, что их тревоги не могут быть удовлетворительно опровергнуты и нейтрализованы даже приятными аспектами их взаимоотношений с людьми, серьезные душевные проблемы неизбежны. С другой стороны, определенное количество даже неприятных переживаний значимо в этом тестировании реальности ребенком, если, через преодоление их, он чувствует, что может сохранить свои объекты, равно как и их любовь к нему и его любовь к ним и, таким образом, сохранить или переустановить внутреннюю жизнь и гармонию перед лицом опасностей.

Все удовлетворения, которые переживает ребенок в отношении со своей матерью, служат для него многочисленными доказательствами того, что любимый объект внутри, равно как и вовне, не разрушен, не превращен в мстительную личность. Увеличение любви и уверенности и уменьшение страхов в результате счастливых переживаний помогают ребенку шаг за шагом преодолеть его депрессию и чувство утраты (печаль).

Они позволяют ему тестировать его внутреннюю реальность средствами внешней реальности. Через ощущение себя любимым и через удовлетворение и комфорт от отношений с людьми его уверенность в своих собственных, равно как и в хороших качествах других людей, усиливается, его вера, что его “хорошие” объекты и его собственное Эго могут быть сохранены и предохранены, увеличивается, в то же время как его амбивалентность и острый страх внутреннего разрушения уменьшается. Неприятные переживания у маленьких детей и отсутствие приятных, особенно отсутствие счастливого и близкого контакта с любимыми людьми, увеличивают амбивалентность, уменьшают уверенность и надежду и подтверждают тревоги, относящиеся к внутренней аннигиляции и внешнему преследованию; более того, они замедляют и, возможно, постоянно сдерживают благотворные процессы, посредством которых в конечном счете достигается внутренняя безопасность. В процессе приобретения знаний каждая новая частица опыта вписывается в образцы, предоставляемые психической реальностью, господствующей в это время, тогда как психическая реальность ребенка постепенно изменяется под влиянием каждого шага в его прогрессирующем понимании внешней реальности. Каждый такой шаг сопровождается более и более твердым установлением его внутренних “хороших” объектов, и используется Эго как средство преодоления депрессивной позиции. В другом месте я выражала точку зрения, что каждый ребенок переживает тревоги, которые психотические по содержанию, и что инфантильный невроз есть нормальное средство обращения с этими тревогами и модифицирования их. Этот вывод я могу сейчас подтвердить более точно, как результат моей работы с инфантильной депрессивной позицией, которая привела меня к пониманию того, что это центральная позиция в развитии ребенка.

В инфантильном неврозе ранняя депрессивная позиция находит выражение, перерабатывается и постепенно преодолевается, и это является важной частью процесса организации и интеграции, который, вместе с сексуальным развитием, характеризует первые годы жизни.

В норме ребенок проходит через свой инфантильный невроз, и ,среди других достижений, приобретает шаг за шагом хорошее отношение к людям и реальности. Я утверждаю, что это удовлетворительное отношение к людям зависит от его успеха в борьбе с хаосом внутри него (депрессивная позиция) и безопасного установления его “хороших” внутренних объектов. Давайте сейчас рассмотрим более детально методы и механизмы, которые осуществляют это развитие. У ребенка процессы интроекции и проекции, в которых доминируют агрессия и тревоги, усиливающие друг друга, приводят к страхам преследования ужасными объектами. К таким страхам добавляются страх потерять любимые объекты, т.е. возникает депрессивная позиция. Когда я впервые вела понятие депрессивной позиции, я утверждала, что интроекция всего любимого объекта приводит к беспокойству о том, не разрушится ли этот объект (“плохими” объектами и Оно), и что эти вызывающие страдание чувства и страхи, в дополнение к параноидным страхам и защитам, составляют депрессивную позицию.

Существует, таким два типа страхов, чувств и защит, которые, несмотря на то, что очень многообразны [varied in themselves] и тесно связаны друг с другом, на мой взгляд, в целях теоретической ясности, могут быть отделены друг от друга. Первый тип чувств и фантазий преследования характеризуется страхами, относящимися к разрушению Эго внутренними преследователями.

Защитами против этих страхов является преимущественно разрушение преследователей неистовыми или скрытными и коварными методами. Эти страхи и защиты я детально рассматривала в другом контексте. Второй тип чувств, составляющих депрессивную позицию, я первоначально описала без введения специального термина для них.

Сейчас я предполагаю использовать для этих чувств печали и беспокойства о любимых объектах, страха потерять их и стремления вернуть их простое слово, взятое из повседневного языка — а именно, “тоска” (pinning) по любимому объекту. Короче — преследование (“плохими” объектами) и характерные защиты от него, с одной стороны, и тоска по любимому (“хорошему”) объекту, с другой, составляют депрессивную позицию.

Когда возникает депрессивная позиция, Эго вынуждено (в дополнение к более ранним защитам) развивать методы защиты, которые главным образом направлены против “тоски” по любимому объекту. Это имеет фундаментальное значение для всей организации Эго. Первоначально я назвала эти методы маниакальными защитами, или маниакальной позицией, из-за их связи с маниакально-депрессивными заболеваниям.

Флуктуации между депрессивной и маниакальной позицией составляют существенную часть нормального развития. Эго под действием депрессивных тревог (тревога, что любимые объекты, равно как и само Эго могут быть разрушены) создает всемогущественные (and violent) фантазии, частично с целью сохранить и восстановить любимые объекты.

С самого начала эти всемогущественные фантазии, и деструктивные, и репаративные, стимулируют и входят во всю деятельность, интересы и сублимации ребенка. У маленького ребенка исключительных характер его садистических и конструктивных фантазий сочетается с исключительной ужасностью его преследователей — и, на другом конце шкалы, с исключительным совершенством его “хороших” объектов.

Идеализация есть существенная часть маниакальной позиции и связана с другим важным элементом этой позиции, а именно, отрицанием. Без частичного и временного отрицания психической реальности Эго не может переносить несчастья, которые, как оно чувствует, ему угрожают, когда депрессивная позиция в разгаре.

Всемогущество, отрицание и идеализация, тесно связанные с амбивалентностью, позволяют раннему Эго устоять в некоторой степени против внутренних преследователей и против рабской и рискованной зависимости от его любимых объектов, и таким образом достичь новых успехов в развитии. Процитирую здесь часть моей предыдущей статьи:

В самой ранней фазе преследующие и хорошие объекты (грудь) находятся далеко друг от друга в уме ребенка. Когда, вместе с интроекцией целого и реально объекта, они становятся ближе, Эго вновь и вновь возвращается к механизму — столь важному для развития отношений к объектам — а именно, расщеплению образов (imagos) на любимые и ненавидимые, т.е. на хорошие и опасные.

Возможно, именно в этот момент устанавливается (sets in) амбивалентность, которая, помимо прочего, относится к объектным отношениям — т.е., к целостным и реальным объектам. Амбивалентность, осуществляемая (carried out in) в расщеплении образов, позволяет маленькому ребенку достичь большей уверенности и веры в свои реальные объекты и, таким образом, в свои интернализированные объекты — любить их больше и осуществлять в большей мере свои фантазии о восстановлении любимого объекта.

В то же время параноидные тревоги и защиты направлены против “плохих” объектов. Эта поддержка, которую Эго получает от реального “хорошего” объекта, увеличивается механизмом бегства (flight), который осуществляет колебания между внешними и внутренними хорошими объектами. [Идеализация.] По-видимому, на этой стадии развития выполняется объединение внешних и внутренних, любимых и ненавидимых, реальных и воображаемых объектов таким образом, что каждый шаг в объединении приводит вновь к обновленному расщеплению образов. Но по мере увеличения адаптации к внешнему миру, это расщепление осуществляется в плоскостях, которые постепенно становятся все ближе и ближе к реальности.Это происходит до тех пор, пока не установятся в достаточной степени любовь к реальным и интернализированным объектам и вера в них. Тогда амбивалентность, которая частично служит защитой против собственной ненависти и против ненавидимых и пугающих объектов, будет в нормальном развитии вновь уменьшаться в различной степени.

Как я уже говорила, всемогущество преобладает в ранних фантазиях, и деструктивных, и репаративных, и влияет на сублимации и объектные отношения. Всемогущество, однако, так близко связано в бессознательном с садистическими импульсами, с которыми оно вначале ассоциировано, что ребенок чувствует, что вновь и вновь его попытки совершить репарации не достигают, или не достигнут, успеха.

Его садистические импульсы, он чувствует, могут легко взять верх над ним. Маленький ребенок, который не может удовлетворительно доверять своим репаративным и конструктивным чувствам, как мы видели, прибегает к маниакальному всемогуществу. По этой причине на ранней стадии развития Эго не имеет адекватных средств в своем распоряжении для удовлетворительного обращения с виной и тревогой.

Все это приводит к необходимости для ребенка — и по этой причине в некоторой степени также и для взрослого — повторять определенные действия обсессивно (что, на мой взгляд, является частью навязчивого повторения), или противоположный метод — обращаться за помощью к всемогуществу и отрицанию. Когда защиты маниакальной природы терпят неудачу, защиты, в которых опасность от различных источников отрицается или минимизируется, Эго вынуждено, взамен этого или одновременно, сражаться со страхами повреждения или дезинтеграции, пытаясь выполнить репарации обсессивным образом.

В другом месте я приводила мой вывод, что обсессивные механизмы являются защитой против параноидных тревог, равно как и средством модификации их, и здесь я только кратко покажу связь между обсессивными механизмами и маниакальными защитами в связи с депрессивной позицией в нормальном развитии.

Сам факт, что маниакальные защиты действуют в такой близкой связи с обсессивными защитами, вносит свой вклад в страх Эго что репарации, осуществляемые обсессивными средствами, также потерпят неудачу. Желание контролировать объект, садистическое удовлетворение от победы и уничтожение его, получение преимуществ над ним, триумф над ним, могут так сильно входить в акт репарации (осуществляемый посредством мыслей, действий и сублимаций), что благотворный цикл, начатый этим действием, разрушается.

Объекты, которые должны были быть восстановлены, превращаются вновь в преследователей, и, в свою очередь, оживают параноидные страхи. Эти страхи усиливают параноидные механизмы защиты (разрушение объекта), равно как и маниакальные механизмы (управление им или поддержание его в отложенной анимации, и т.д.).

Репарация, которая осуществляется, таким образом нарушается или даже аннулируется — согласно степени, с которой эти механизмы активируются. Как результат неудача в выполнении репарации, Эго вынуждено вновь и вновь обращаться к обсессивным и маниакальным защитам.

Когда в ходе нормального развития достигается относительный баланс между любовью и ненавистью, тогда также образуется определенное равновесие между этими противоположными и все-таки тесно связанными методами, и их интенсивность уменьшается. В этой связи я хочу подчеркнуть значение триумфа, тесно связанного с презрением и всемогуществом, как элемента маниакальной позиции.

Мы знаем, какую роль соперничество играет в страстном желании ребенка сравняться в достижениях со взрослыми. В дополнение к соперничеству, его смешанное со страхом желание “вырасти” из своих недостатков (в конечном счете преодолеть свою деструктивность и свои плохие внутренние объекты и стать способным управлять ими) служит стимулом для всех его достижений.

Согласно моему опыту, желание перевернуть отношение ребенок-родитель, обрести власть над родителями и достичь триумфа над ними, всегда в некоторой степени ассоциировано с импульсом к достижению успеха. Ребенок фантазирует, что придет время, когда он будет сильный, высокий и взрослый, мощный, богатый и потентный, а отец и мать превратятся в беспомощных детей, или наоборот, в его фантазиях, они будут очень старые, слабые, бедные и отвергнутые. Триумф над родителями в таких фантазиях, через чувство вины, к которому он приводит, часто нарушает стремления разного рода.

Некоторые люди обречены оставаться неудачниками, т.к. успех всегда подразумевает для низ оскорбление или даже опасность для кого-то другого, в первую очередь триумф над родителями, братьями и сестрами. Действия, которыми они хотят достичь чего-то, могут быть очень конструктивными по своей природе, но неявный триумф и вытекающий ущерб и обида, причиняемые объекту, могут перевесить эти цели в уме субъекта и, следовательно, предотвратить их выполнение.

В результате репарация любимым объектам, которые в глубине ума совпадают с теми, над которыми он чувствует триумф, вновь не может быть выполнена и, следовательно, вина остается необлеченной. Триумф субъекта над его объектами неизбежно подразумевает для него их желание триумфа над ним и, следовательно, ведет к неуверенности и чувству преследования.

Это может привести к депрессии или усилению маниакальных защит и более сильному контролю его объектов, т.к. он потерпел неудачу в примирении, восстановлении или улучшении их, и, следовательно, чувство преследования ими вновь берет верх.

Все это имеет важное влияние на инфантильную депрессивную позицию и успех или неудачу Эго в преодолении ее. Триумф над его внутренними объектами, которые Эго маленького ребенка контролирует, унижает и мучает, составляет часть деструктивного аспекта маниакальной позиции, которая нарушает репарацию и воссоздание его внутреннего мира и мира и гармонии в нем, и, таким образом, триумф препятствует работе ранней печали.

Для иллюстрации этих процессов развития давайте рассмотрим некоторые черты, которые можно наблюдать у гипоманиакальных людей. Характерной чертой отношения гипоманиакальной личности к людям, принципам и событиям является их склонность к преувеличенным оценкам: сверхвосхищение (идеализация) или презрение (обесценивание).

Вместе с этим он имеет тенденцию относиться ко всему в большом масштабе, думать в больших числах, все это в соответствии с величием его всемогущества, которым он защищает себя против страха потери единственного незаменимого объекта, своей матери, о которой он, по существу, все еще печалится. Его тенденция минимизировать значение деталей и малых чисел, частая зависимость (casualness. ) от деталей и презрение к сознательности ярко контрастирует с очень доскональными методами, концентрацией на мельчайших вещах (Фрейд), которые являются частью обсессивных механизмов.

Это презрение, однако, также в некоторой степени основывается на отрицании. Он должен отрицать свой импульс сделать обширные и детальные репарации, потому что он должен отрицать причину репарации, а именно, повреждение объекта и последующие сожаление и вину.

Возвращаясь к ходу раннего развития, мы должны сказать, что каждый шаг в эмоциональном, интеллектуальном и физическом росте используется Эго как средство преодоления депрессивной позиции. Рост у ребенка сноровки, способностей и умений увеличивает его веру в психическую реальность его конструктивных тенденций, в его способность управлять и контролировать свои враждебные импульсы, равно как и свои “плохие” внутренние объекты.

Таким образом тревоги из различных источников облегчаются, и эго приводит к уменьшению агрессии и, в свою очередь, его подозрительности к “плохим” внешним и внутренним объектам. Усиливающееся Эго, с его большей верой в людей, может затем пойти еще дальше в направлении объединения своих образов — внешних, внутренних, любимых и ненавидимых — и в направлении дальнейшего смягчения ненависти средствами любви и, таким образом, к общему процессу интеграции.

Когда вера ребенка в его способность любить, в его репаративную силу и в интеграцию и безопасность его хорошего внутреннего мира увеличивается как результат постоянных и разнообразных доказательств и контрдоказательств, получаемых при тестировании внешней реальности, маниакальное всемогущество и обсессивная природа импульсов к репарации уменьшаются, что означает, в общем, что инфантильный невроз пройден. [has passed]

Сейчас мы должны связать инфантильную депрессивную позицию с нормальной печалью. Мучительность реальной потери любимого человека, с моей точки зрения, в значительной степени увеличивается бессознательными фантазиями о потере также его внутренних “хороших” объектов.

Он тогда чувствует, что его внутренние “плохие” объекты преобладают и его внутреннему миру угрожает разрушение. Мы знаем, что потеря любимого человека приводит у печалящегося к импульсу переустановить потерянный любимый объект в Эго. (Фрейд и Абрахам). С моей точки зрения, он не только принимает в себя (ре-инкорпорирует) личность, которую он потерял, но также переустанавливает его интернализированные хорошие объекты (в конечном счете своих любимых родителей), которые стали частью его внутреннего мира с самых ранних стадий его развития.

Они также ощущаются погибшими, разрушенными, когда происходит потеря любимого человека. Вследствие этого ранняя депрессивная позиция, и вместе с ней тревоги, вины и чувства потери и вины происходящие от ранней ситуации, связанной с грудью, Эдиповой ситуации и всех других источников, реактивируются. Вместе со всеми этими эмоциями страх быть ограбленным и наказанным обоими опасными родителями — т.е. чувство преследования — также оживает в глубоких слоях психики.

Если, например, у женщины умирает ребенок, вместе с печалью и болью, ее ранний страх быть ограбленной “плохой” депрессивной матерью реактивируется и подтверждается. Ее собственные ранние агрессивные фантазии о том, чтобы украсть у матери детей, приводят к страху и чувству, что ее наказали, и это усиливает амбивалентность и приводит к ненависти и недоверию к окружающим. Усиление чувства преследования в состоянии печали еще более болезненно потому, что в результате увеличения амбивалентности и недоверия, дружеские отношения с людьми, которые могли бы так помочь в это время, затрудняются.

Боль, переживаемая в медленном процессе тестирования реальности в работе печали, таким образом, кажется частично обусловленной необходимость, не только обновить связи с внешним миром и таким образом сознательно пережить потерю, но и в то же время посредством этого воссоздать с болью внутренний мир, которому грозит разрушение и гибель.

Тогда как маленький ребенок, проходя через депрессивную позицию, борется, в своем бессознательном, задачей установления и интеграции своего внутреннего мира, также и печалящийся человек проходит через боль его восстановления и реинтеграции.

В нормальной печали реактивируются ранние психотические тревоги, печалящийся человек, фактически, болен, но, т.к. состояние его ума столь обычно и кажется столь естественным для нас, мы не называем печаль болезнью. (По аналогичным причинам, до недавнего времени, инфантильные неврозы нормальных детей не распознавались как таковые).

Сформулирую мои выводы более точно: я должна сказать, что в печали субъект проходит через модифицированное и временное маниакально-депрессивное состояние и преодолевает его, таким образом повторяя, хотя в других обстоятельствах и с другими проявлениями, процессы, через которые ребенок нормально проходит в его раннем развитии.

Величайшая опасность для печалящегося человека состоим в повороте его ненависти, направленной против утраченного любимого человека, на самого себя. Одним из способов, которым ненависть выражает себя в ситуации печали, есть чувство триумфа над умершим.

Я уже говорила ранее в этой статье о триумфе как части маниакальной позиции в инфантильном развитии. Инфантильные желания смерти родителям, братьям и сестрам реально выполняются, когда умирает любимый человек, т.к. он неизбежно в некоторой степени представляет собой самые ранние значимый фигуры и, следовательно, берет на себя часть чувств, относящихся к ним.

Таким образом его смерть, разрушительная по другим причинам, в некоторой степени ощущается как победа, приводит к триумфу и, следовательно, еще более к вине.

В этом вопросе я нахожу, что мой взгляд отличается от взгляда Фрейда, который утверждает: “Во-первых, тогда: в нормальной печали также потеря объекта несомненно преодолевается, и этот процесс также поглощает всю энергию Эго, пока он длится. Почему тогда он не создает экономическое условие для фазы триумфа после своего завершения или, по крайней мере, не дает слабые признаки такого состояния? Я нахожу, что невозможно без подготовки ответить на это возражение”.

Мой опыт свидетельствует, что чувства триумфа неизбежно связаны с нормальной печалью, и имеют эффект замедления работы печали, или даже усиливают трудности и боль, которые испытывает печалящийся. Когда ненависть к утраченному любимому объекту в ее различных манифестациях берет верх в печалящемся человеке, это не только превращает любимую фигуру в преследователя, но также ослабляет веру печалящегося в его хорошие внутренние объекты.

Ослабленная вера в хорошие объекты нарушает наиболее болезненно процесс идеализации, который является существенным промежуточным шагом ментального развития. У маленького ребенка идеализированная мать служит защитой против репрессивной или мертвой матери и против всех плохих объектов, и поэтому представляет собой безопасность и саму жизнь.

Как мы знаем, печалящийся получает большое облегчение от воспоминания о доброте и хороших качествах умершего, и то частично из-за утешения, которое он переживает от сохранения своего любимого объекта в настоящем времени как идеализированного объекта.

Временные состояния подъема (elation), которые возникают между скорбью и страданием в нормальной печали имеют маниакальный характер и обусловлены чувством внутреннего обладания совершенным любимым объектом (идеализированным).

В любое время, однако, когда у печалящегося нахлынет ненависть к любимому лицу, его вера в него разрушается и процесс идеализации также нарушается. (Его ненависть к любимому лицу усиливается страхом, что своей смертью любимый человек стремился наказать , как в прошлом он чувствовал, что его мать, когда ее не было с ним и когда он хотел ее, умерла, чтобы наказать его). Только постепенно, приобретая веру во внешние объекты и ценности разного рода, в норме печалящийся становится способным вновь усилить свое доверие к утраченным любимым людям.

Тогда он может вновь перенести понимание того, что объект не был совершенным, и все-таки не потерять веру и любовь к нему и не бояться его возмездия. Когда эта стадия достигается, важный шаг в работе печали а в направлении ее преодоления, совершен.

Чтобы проиллюстрировать пути, которыми в норме печалящийся переустанавливает связи с внешним миром, приведу пример. Миссис А. в первые несколько дней после ужасной потери своего маленького сына, который внезапно умер, когда был в школе, принялась сортировать письма, оставляя его и отбрасывая другие.

Она таким образом бессознательно пыталась восстановить его и сохранить его внутри себя, и выбросить все, что она считала безразличным, или даже враждебным — т.е. “плохие” объекты, опасные выделения и плохие чувства. Некоторые люди в печали приводят в порядок дом и изменяют обстановку, действия, которые происходят от усиления обсессивных механизмов, которые являются повторением одной из защит, используемых для борьбы с инфантильной депрессивной позицией. В первую неделю после смерти сына она мало плакала, и слезы не давали ей облегчения, как в дальнейшем, Она чувствовала, что дни ее сочтены, она физически разрушена. Однако, ей давало некоторое облегчение общение с одним или двумя близкими людьми.

На этой стадии у миссис А,, которая обычно видела сны каждую ночь, полностью прекратились сновидения из-за ее глубокого бессознательного отрицания ее действительной потери. В конце недели она видела следующее сновидение: Она видела двоих, мать и сына. Мать была одета в черное платье. Сновидица знала, что этот мальчик умер, или умрет. В ее чувствах не было сожаления, но даже след враждебности к этим людям. Ассоциации привели к важному воспоминанию. Когда миссис А. была маленькой девочкой, ее брат, который имел трудности в школе, собирался обучаться у своего школьного товарища одного с ним возраста (Я назову его Б.). Мать Б. пришла к матери миссис А., чтобы договориться о репетиторстве, и миссис А. помнит этот случай с очень сильными чувствами. Мать Б. вела себя покровительственно, и ее собственная мать, как ей показалось, была несколько огорчена.

Она сама чувствовала, что страшный позор обрушился на ее брата, которым она восхищалась и которого очень любила, и на всю семью. Ее брат, на несколько лет старше ее, казался ей полным знаний, мастерства и силы — образец всех добродетелей, и ее идеал был разрушен, когда его трудности в школе вышли на свет. Сила ее чувств в связи с этим случаем, как непоправимым несчастьем, которая существовала в ее памяти, была, однако, связана с ее бессознательным чувством вины. Она чувствовала, что это было исполнением ее собственных злобных желаний. Ее брат был очень огорчен этой ситуацией, и выражал значительную нелюбовь и ненависть к другому мальчику. Миссис А. в то время идентифицировала себя с ним в этих мстительных чувствах. В сновидении два человека, которых миссис А. видела, были Б. и его мать, и факт, что мальчик умер, выражал раннее желание миссис А. смерти этому мальчику.

В то же время, однако, желание смерти своему собственному брату и желание наказать свою мать потерей ее сына — очень глубоко вытесненные желания — были частью ее мыслей сновидения. Теперь оказалось, что миссис А., со всем ее восхищением и любовью к своему брату, ревновала к нему по различным поводам, завидовала его большим знаниям, его умственному и физическому превосходству, и также его обладанию пенисом. Ее ревность к ее горячо любимой матери, имеющей такого сына, вносила свой вклад в желание смерти брату.

Одна из мыслей сновидения, таким образом, была: “Сын матери умер, или умрет. Это сын той неприятной женщины, которая обидела мою мать и брата, он должен умереть.” Но в более глубоких слоях также реактивируется желание смерти ее брату, и эта мысль сновидения такова: “Умер сын моей матери, а не мой собственный”. (И ее мать, и ее брат уже на самом деле умерли.) Здесь проявились противоположные чувства -симпатия к матери и сожаление о себе самой.

Она чувствует: “Одной такой смерти достаточно. Моя мать потеряла своего сына, она не должна потерять также своего внука”. Когда ее брат умер, кроме огромного горя, она бессознательно чувствовала триумф над ним, происходящий от ее ранней ревности и ненависти, и соответствующих чувств вины. Она перенесла некоторые из ее чувств к своему брату в свое отношение к сыну.

В своем сыне она также любила своего брата, но в это же время, некоторая амбивалентность к брату, хотя и модифицированная сильными материнскими чувствами, также переносилась на ее сына. Печаль о брате, вместе с сожалением, триумфом и виной, переживаемым в отношении к нему, вошли в ее сегодняшнюю печаль и проявились в сновидении.

Давайте рассмотрим взаимодействие защит, как они проявляются в этом материале. Когда произошла потеря, маниакальная защита усилилась, и отрицание, в частности, стало играть существенную роль. Бессознательно миссис А. отвергала факт, что ее сын умер. Когда она уже не могла более полагаться на это отрицание в такой степени, но еще не была способна встретиться лицом к лицу с болью и страданием, триумф, другой элемент маниакальной позиции, стал усиливаться. “Это совсем не болезненно”, — по-видимому, говорят мысли сновидения, как показывают ассоциации, — “если умер какой-то мальчик.

Это даже хорошо. Сейчас я осуществила свою месть этому неприятному мальчику, который обидел моего брата”. Факт, что триумф над братом также ожил и усилился, стал очевиден только после тяжелой аналитической работы. Но этот триумф был ассоциирован с управлением интернализированными матерью и братом, и триумфом над ними.

На этой стадии контроль над ее внутренними объектами усилился, несчастье и печаль были смещены с нее на ее интернализированную мать. Здесь отрицание вновь входит в игру — отрицание психической реальности, что она и ее внутренняя мать страдали вместе.

Сострадание и любовь к внутренней матери отрицались, чувство мести и триумф над интернализированными объектами и управление ими усилилось, и частично вследствие ее собственных мстительных чувств, они превратились в преследователей.

В сновидении был только один легкий намек на растущее у миссис А. бессознательное знание (указывающее, что отрицание ослабло), что это была она сама, кто потерял своего сына. Днем накануне сновидения она одевала черное платье с белым воротником. У женщины в сновидении тоже было что-то белое вокруг шеи на ее черном платье.

Через две ночи после этого сновидения ей приснилось вновь:

Она летает со своим сыном, и он исчезает. Она чувствует, что это означает его смерть — что он утонул. Она чувствует, что будто бы тоже должна утонуть — но затем она делает усилие и избегает опасности и остается в живых.

Ассоциации показывают, что в сновидении она решает, что не должна умирать с ее сыном, а должна выжить. По-видимому, даже во сне она чувствует, что хорошо остаться живо и плохо умереть. В этом сновидении бессознательное понимание ее потери белее доступно, чем два дня назад.

Сожаление и вина проявляются ближе. Очевидное чувство триумфа исчезло, но ясно, что оно лишь уменьшилось. Оно все еще присутствует в ее удовлетворении тем, что она осталась живой — по контрасту со смертью ее сына. Чувства вины, которые уже ощущались, были частично связаны с этим элементом триумфа.

Напомню здесь высказывание Фрейда из его работы “Печаль и меланхолия”: “Реальность накладывает свой вердикт — что объект больше не существует — на каждое отдельное воспоминание и надежду, которыми либидо было присоединено к потерянному объекту, и Эго, поставленное перед выбором, разделить ли его судьбу, убеждается суммой нарциссический удовлетворений остаться живым и разорвать свою привязанность к несуществующему объекту.”

С моей точки зрения, это “нарциссическое удовлетворение” содержит в мягкой форме элемент триумфа, который Фрейд, по-видимому, считал не входящим в нормальную печаль.

Во время второй недели ее печали миссис А. нашла некоторое удовольствие в рассматривании красиво расположенных домов в пригороде, и в желании иметь такой дом. Но это удовольствие вскоре было прервано приступами отчаяния и горя. Теперь она сильно плакала, и находила облегчение в слезах. Утешение, которое она нашла в рассматривании домов, происходило от восстановления внутреннего мира в ее фантазии через этот интерес и также от получения удовольствия от знания, что дама других людей и хорошие объекты существуют.

В конце концов это представляло собой восстановление ее хороших родителей, внешне и внутренне, объединение их, их счастье и созидательность. В своем уме она совершила репарацию своим родителям за убийство, в фантазии, их детей и за что она предчувствовала их гнев. Таким образом ее страз, что смерть ее сына была наказанием ее мстительными родителями, терял силу, и также уменьшалось чувство, что ее сын наказывает ее своей смертью.

Уменьшение ненависти и страха в свою очередь позволило печали проявиться с полной силой. Увеличение недоверия и страхов усилило ее чувство преследования и управления ею внутренними объектами и усилило ее потребность управлять ими. Все это выразило себя в ожесточении ее внутренних отношений и чувств -т.е., в усилении маниакальных защит. (Это было показано в ее первом сновидении.) Если они вновь уменьшатся благодаря усилению веры субъекта в хорошие качества — его собственные и чужие — и страхи уменьшатся, печалящийся будет способен подчиниться своим собственным чувствам, и выплакать свою печаль о реальной потере.

По-видимому, процессы проекции и выделения (ejecting), которые тесно связаны с освобождением чувств, тормозятся на определенных стадиях печали избыточным маниакальным контролем, и могут вновь действовать более свободно, когда этот контроль ослабляется.

Через слезы, которые в бессознательном приравниваются к экскрементам, печалящийся не только выражает свои чувства и таким образом уменьшает напряжение, но также изгоняет свои “плохие” чувства и “плохие” объекты, и это добавляется к облегчению, достигаемому через слезы.

Эта большая свобода во внутреннем мире подразумевает, что интернализированные объекты, будучи менее контролируемыми со стороны Эго, также допускают большую свободу: что эти объекты сами по себе допускают, в частности, большую свободу чувств. В ситуации печали чувства интернализированных объектов тоже полны печали.

В его уме они разделяют его горе, также как это сделали бы реальные родители. Поэт говорит нам, что “природа скорбит вместе со скорбящим”. Я полагаю, что “природа” в этом случае представляет собой внутреннюю хорошую мать. Это переживание взаимной печали и симпатии во внутренних отношениях, однако, вновь связано с внешними отношениями. Как я уже говорила, большая вера миссис А. в реальных людей и помощь, полученная от внешнего мира, служит ослаблению маниакального контроля над ее внутренним миром.

Таким образом интроекция (равно как и проекция) может действовать еще более свободно, больше хороших качеств и любви могут быть взяты извне, и хорошие качества и любовь все более и более начинают ощущаться внутри. Миссис А., которая на более ранней стадии ее печали в некоторой степени чувствовала, что ее потеря была наказанием со стороны мстительных родителей, могла теперь в фантазии ощущать симпатию этих родителей (которые давно умерли), их желание поддержать ее и помочь ей.

Она чувствовала, что они также страдают от тяжелой утраты и разделяют ее горе, как они сделали бы это, если бы были живы. В ее внутреннем мире жестокость и подозрительность уменьшились, и сожаление усилилось. Слезы, которые она проливала, в некоторой степени были слезами, которые проливали ее внутренние родители, и она также хотела утешить их, как они — в ее фантазии — утешали ее.

Если большая безопасность во внутреннем мире постепенно достигается, и чувствам и внутренним объектам, следовательно, вновь позволено вернуться к жизни, могут начаться восстановительные процессы и возвратиться надежда.

Как мы уже видели, это изменение происходит благодаря определенным движениям в двух группах чувств, которые формируют депрессивную позицию: преследование уменьшается и тоска по утраченному любимому объекту переживается в полную силу. Иными словами: ненависть отступает и любовь освобождается.

Необъемлемой чертой чувства преследования является то, что оно питается ненавистью и в то же время само питает ненависть. Более того, чувство преследования и наблюдения со стороны внутренних “плохих” объектов, и следующая из этого необходимость постоянно наблюдать за ними, приводит к определенной зависимости, которая усиливает маниакальные защиты. Эти защиты, используемые преимущественно против чувства преследования (и не в такой степени против тоски по любимому объекту), по своей природе очень садистические и сильные.

Когда преследование уменьшается, враждебная зависимость от объекта, вместе с ненавистью, также уменьшается, и маниакальные защиты ослабляются Тоска по утраченному любимому объекту также подразумевает зависимость от него, но такую зависимость, которая становится стимулом к репарации и предохранению объекта. Она созидательная, потому что в ней преобладает любовь, тогда как зависимость, основанная на преследовании и ненависти, бесплодна и деструктивна.

Таким образом, когда печаль переживается в полную силу и отчаяние в самом разгаре, любовь к объекту берет верх, и печалящийся чувствует более сильно, что жизнь внутри и вовне будет продолжаться не смотря ни на что, и что утраченный любимый объект может быть сохранен внутри. На этой стадии печали страдание может стать продуктивным. Мы знаем, что болезненные переживания разного рода иногда стимулируют сублимации, или даже выявляют новые способности в некоторых людях, которые могут начать рисовать, писать или заниматься другой продуктивной деятельностью под действием фрустраций и тяжелых испытаний.

Другие становятся более продуктивными иным образом — более способными понимать людей и события, более терпимыми в своем отношении к другим — они становятся мудрее. Такие достижения, с моей точки зрения, происходят вследствие процессов, аналогичных тем шагам в печали, которые мы только что исследовали.

То есть, любая боль, вызванная несчастливыми переживаниями, независимо от их природы, имеет нечто общее с печалью. Она реактивирует инфантильную депрессивную позицию, и столкновение с несчастьями любого рода и преодоление их подразумевает душевную работу, аналогичную печали.

Кажется, что каждое продвижение вперед в процессе печали приводит к углублению отношения индивидуума к его внутренним объектам, к счастью обретения их после того, как они были утеряны (“Рай утраченный и восстановленный”), к увеличению веры в них и любви к ним, потому что они оказались хорошими и помогающими несмотря ни на что.

Это похоже на тот путь, которым маленький ребенок шаг за шагом строит свои отношения к внешним объектам, т.к. он обретает веру не только через приятные переживания, но также через преодоление фрустраций и неприятных переживаний, при котором он тем не менее сохраняет свои хорошие объекты (внешне и внутренне).

Фазы в работе печали, когда маниакальные защиты ослабляются и начинается возобновление жизни внутри, с углублением внутренних отношений, сравнимы м теми шагами, которые в раннем развитии приводят к большей независимости от внешних, равно как и от внутренних объектов.

Вернемся к миссис А. Ее облегчение при разглядывании красивых домов объяснялось зарождением некоторой надежды, что она сможет воссоздать своего сына и своих родителей; жизнь началась вновь внутри нее и во внешнем мире. В это время она смогла вновь видеть сновидения и бессознательно начала смотреть в лицо своей утрате.

Теперь она чувствовала более сильное желание видеть вновь друзей, но пока только по одному и на короткое время, эти чувства большего комфорта, однако, вновь сменились страданием. (В печали, как и в инфантильном развитии, внутренняя безопасность достигается не прямым движением, а волнами).

Через несколько недель печали, например, миссис А. пошла на прогулку с другом по знакомым улицам, в попытке восстановить старые связи. Она внезапно поняла, что количество людей на улице кажется ошеломляющим, дома странными, солнечный свет искусственным и нереальными. Она попыталась найти убежище в тихом ресторане.

Но там она почувствовала, будто потолок обрушивается, и люди на местах выглядят как в тумане. Ее собственный дом внезапно показался ей единственным безопасным местом в мире. В анализе стало ясно, что пугающее безразличие этих людей было отражением ее внутренних объектов, которые в ее уме превратились во множество “плохих” преследующих объектов. Внешний мир ощущался искусственным и нереальным, потому что не было реальной веры во внутренние хорошие качества.

Многие печалящиеся могут делать только медленные шаги в восстановлении связей с внешним миром, потому что они борются с хаосом внутри, по аналогичным причинам ребенок развивает свою веру в объектный мир первоначально в связи с несколькими любимыми людьми. Без сомнения, другие факторы, например, его интеллектуальная незрелость, также частично ответственны за это постепенное развитие у ребенка объектных отношений, но я утверждаю, что это объясняется также хаотическим состоянием его внутреннего мира.

Одно из различий между ранней депрессивной позицией и нормальной печалью состоит в том, что когда ребенок теряет грудь или бутылку, которые представляют собой для него “хороший”, помогающий, защищающий объект внутри него, и испытывает печаль, он делает это несмотря на присутствие его матери.

У взрослого человека, однако, печаль вызывается реальной потерей реального лица, хотя помощь приходит к нему в этой ошеломляющей потере от установленной в его ранней жизни его “хорошей” матери внутри него. Маленький ребенок, однако, сталкивается с самым разгаром борьбы со страхами потерять ее внутренне и внешне, поскольку он еще не достиг успеха в безопасном установлении ее внутри себя. В этой борьбе отношение ребенка к матери, ее реальное присутствие оказывают величайшую помощь.

Аналогично, если печалящийся имеет людей, которых он любит и которые разделяют его печаль, и если он может принять их симпатию, восстановление гармонии в его внутреннем мире стимулируется, и его страхи и страдания ослабевают более быстро.

Описав некоторые процессы, которые я наблюдала в работе печали и в депрессивных состояниях, я хочу сейчас связать мой вклад с работой Фрейда и Абрахама.

Следуя открытиям Фрейда и своим собственным о природе архаических процессов в работе меланхолии, Абрахам обнаружил, что такие процессы также действуют в работе нормальней печали. Он сделал вывод, что в этой работе индивидуум достигает успеха в установлении утраченного любимого лица в своем Эго, тогда как меланхолик терпит неудачу в попытке это сделать. Абрахам также описал некоторые фундаментальные факторы, от которых зависит этот успех или неудача.

Мой опыт привел меня к выводу, что, хотя верно, что характерной чертой нормальной печали является установление утраченного любимого объекта внутри себя, он не делает это первое время, но, через работу печали, он переустанавливает этот объект, равно как и все его любимые внутренние объекты, которые он чувствует утраченными. Он, следовательно, восстанавливает то, чего он уже достиг в детстве.

В ходе своего раннего развития, как мы знаем, он устанавливает своих родителей внутри своего Эго. (Именно понимание процессов интроекции в меланхолии и в нормальной печали, как известно, привело Фрейда к осознанию существования Супер-Эго в нормальном развитии.) Но, что касается природы Супер-эго и истории его индивидуального развития, мои выводы отличаются от выводов Фрейда. Как я уже указывала, процессы интроекции и проекции с самого начала жизни приводят к созданию внутри нас любимых и ненавидимых объектов, которые мы чувствуем как “хорошие” и “плохие”, и которые взаимосвязаны друг с другом и с собственной личностью (self): т.е., они составляют внутренний мир. Это собрание интернализированных объектов становится организованным, вместе с организацией Эго, и с высших слоях психики оно становится различимо как Супер-Эго.

Таким образом, явление, которое было осознано Фрейдом, вообще говоря, как голоса и влияние реальных родителей, установленных в Эго, в соответствии с моими наблюдениями, есть комплексный объектный мир, который воспринимается индивидуумом, в глубоких слоях бессознательного, как существующий реально внутри него, и для которого я и ряд моих коллег поэтому используем термин “интернализированный”, или внутренний мир.

Этот внутренний мир состоит из бесчисленного множества объектов, принятых в Эго, соответствующих частично множеству различных аспектов, хороших и плохих, в которых родители (и другие люди) появляются перед бессознательным ребенка на различных стадиях его развития.

Далее, они также представляют всех реальных людей, которые непрерывно становятся интернализированными во множестве ситуаций, создаваемых многообразными постоянно изменяющимися внешними переживаниями и фантазиями. В дополнение, все эти объекты во внутреннем мире находятся в бесконечных сложных отношениях друг с другом и с собственной личностью (self).

Если я теперь применю эту концепцию организации Супер-эго в сравнении с концепцией Супер-Эго Фрейда к процессу печали, природа моего вклада в понимание этого процесса станет ясна. В нормальной печали индивидуум реинтроецирует и переустанавливает, вместе с реально утраченным лицом, своих любимых родителей — которых он воспринимает как свои “хорошие” внутренние объекты. Его внутренний мир, который он строит с самых ранних дней, в его фантазии разрушается, когда происходит реальная утрата. Восстановление этого внутреннего мира характеризует успешную работу печали.

Понимание этого сложного внутреннего мира позволяет аналитику обнаружить и разрешить множество ситуаций ранней тревоги, которые были первоначально неизвестны, и, следовательно, имеют такое большое теоретическое и терапевтическое значение, что его нельзя даже полностью оценить. Я полагаю, что проблему печали также можно понять более полно, только принимая во внимание эти ситуации ранней тревоги.

Сейчас я проиллюстрирую в связи с печалью одну их этих ситуаций тревоги, которая, как я обнаружили, имеет решающее значение также в маниакально-депрессивных состояниях. Я имею в виду тревогу относительно интернализированных родителей в деструктивной сексуальной связи, они, равно как и собственная личность, ощущаются находящимися в постоянной опасности сильного разрушения.

Ниже я приведу отрывки из нескольких сновидений пациента Д., сорокалетнего мужчины с сильными параноидными и депрессивными наклонностями. Я не буду входить в детали этого случая в целом: здесь я только покажу пути, которыми эти специфические страхи и фантазии пробудились в пациенте со смертью его матери. У нее уже некоторое время было очень плохое состояние здоровья, и в то время, о котором я говорю здесь, она была практически без сознания.

Однажды во время анализа Д. говорил о своей матери с ненавистью и горечью, обвинял ее в том, что она сделала несчастным ее отца. Он также ссылался на случаи суицида и сумасшествия, которые были в семье его матери. Его мать, говорил он, была “безумной” некоторое время. Дважды он применил термин “безумный” к самому себе и затем сказал: “Я знаю, вы собираетесь сделать меня безумным и запереть меня”.

Он говорил о животном, запертом в клетке. Я проинтерпретировала, что его сумасшедший родственник и его безумная мать теперь ощущались им внутри него самого, и что страх быть запертым в клетку частично подразумевал его более глубокий страх содержать этих безумных людей внутри него самого и таким образом самому стать безумным. Затем он рассказал мне сновидение предыдущей ночи:

Он видел быка, лежащего во дворе фермы. Он был не совсем мертвый, и выглядел очень жутким и опасным. Он стоял с одной стороны быка, а его мать в другой. Он убежал в дом, чувствуя, что он оставил свою мать в опасности и что он не должен был так поступать, но он смутно надеялся, что она убежит.

К его собственному удивлению, первой ассоциацией моего пациента были черные дрозды, которые не давали ему спать по утрам. Затем он заговорил о буйволах в Америке, стране, где он родился. Он всегда интересовался ими и восхищался, когда видел их. Потом он сказал, что можно отстреливать их и использовать в пищу, но что они вымирают и их следует охранять. Затем он упомянул историю о человеке, который был вынужден лежать на земле несколько часов, кода бык стоял над ним, и он боялся пошевелиться в страхе быть раздавленным.

Также была ассоциация о реальном быке на ферме друга, он недавно видел этого быка, и сказал, что он выглядит ужасно. Эта ферма имела для него ассоциации, через которые она представляла собой для него его собственный дом. Он провел большую часть своего детства на большой ферме своего отца. Кроме этого, были ассоциации о цветах, распространенных в сельской местности и укоренившихся в городских садах. Д. видел владельца этой фермы вновь в тот вечер и настойчиво советовал ему держать быка под контролем. (Д. узнал, что бык недавно разрушил некоторые постройки на ферме.) Позже этим вечером он получил известие о смерти своей матери.

Во время следующего часа Д. сначала не упоминал о смерти матери, но выражал свою ненависть ко мне — мое лечение убьет его. Я тогда напомнила ему сновидение о быке, проинтерпретировав, что в его уме его мать смешалась с атакующим быком — отцом — который сам был полумертвым — и стала жуткой и опасной.

Я сама и лечение в этот момент представляли собой эту комбинированную родительскую фигуру. Я подчеркнула, что недавнее увеличение ненависти к матери было защитой против его горя и отчаяния от приближающейся смерти.

Я обратила внимание на его агрессивные фантазии, которыми он в своем уме превратил отца в опасного быка, который разрушит его мать, затем на его чувство ответственности и вины за это надвигающееся несчастье. Я также указала на замечание пациента о буйволах, употребляемых в пищу, и объяснила, что он инкорпорировал комбинированную родительскую фигуру и поэтому боялся, что будет разрушен быком внутри.

Предыдущий материал показал его страх контроля внутренними опасными существами и их нападения на него, страх, который приводил, среди прочего, к тому, что он временами становился совсем неподвижным. Его рассказ о человека, которому угрожала опасность быть раздавленным быком, который был неподвижным и контролировался быком, я проинтерпретировала как представление опасности, которая, как он чувствовал, угрожает ему изнутри.

Затем я показала пациенту сексуальный подтекст нападения быка на мать, связав это с его раздражением птицами, которые разбудили его этим утром (что было его первой ассоциацией к сновидению о быке.)

Я напомнила ему, что в его ассоциациях птицы часто представляли собой людей, и что шум, создаваемый птицами — шум, к которому он вполне привык — представлял для него опасную сексуальную связь его родителей, и был столь нестерпимым в это конкретное утро из-за сновидения о быке, и из-за его острой тревоги об умирающей матери. Таким образом смерть его матери означала для него ее разрушение быком внутри него, т.к. — работа печали уже началась — он уже интернализировал ее в этой наиболее опасной ситуации.

Я также выделила некоторые черты сновидения, полные надежды. Его мать должна спастись сама от быка. Черных дроздов и других птиц он в действительности любил.

Я показала ему также стремления к репарации и восстановлению, присутствующие в материале. Его отец (буйвол) должен быть сохранен, т.е. защищен от его — пациента — собственной жадности. Я напомнила ему, среди других вещей, о семенах, которые он хотел привезти из деревни, которую он любил, в город, и которые представляли собой новых детей, создаваемых им и его отцом как репарация его матери — эти живые дети были также средством сохранить ее живой.

Только после этой интерпретации он в действительности стал способен рассказать мне, что его мать умерла прошлой ночью. Затем он выразил, что было необычным для него, полное понимание процессов интернализации, которые я проинтерпретировала ему. Он сказал, что после того, как он получил известие о смерти матери, он почувствовал себя больным, хотя он думал в то время, что не было физических причин для этого. Как ему показалось, это подтверждало мою интерпретацию, что он интернализировал всю воображаемую ситуацию его борющихся и умирающих родителей.

Во время этого часа он проявлял большую ненависть, тревогу и напряжения, но вряд ли какое-либо сожаление, ближе к концу, однако, после моей интерпретации, его чувства смягчились, появилась некоторая печаль и он ощутил некоторое облегчение.

Ночью после похорон матери Д. приснилось, что Х. (отцовская фигура) и другое лицо (которое представляло меня) старались помочь ему, но в действительности он должен был сражаться с нами за свою жизнь, как он сказал: “Смерть пришла за мной”. В этот час он вновь говорил с горечью о своем анализе, как дезинтегрирующем его.

Я проинтерпретировала, что он чувствует, что помогающие внешние родители в то же время нападающие, дезинтегрирующие родители, которые собираются атаковать и разрушить его — полумертвый бык и умирающая мать внутри него — и что я сама и анализ стали представлять опасных людей и события внутри него. То, что его отец был также интернализирован им как умирающий или мертвый, подтвердилось, когда он сказал, что на похоронах матери он засомневался на мгновение, не умер ли его отец. (В реальности отец был все еще жив.) К концу этого часа, после уменьшения ненависти и тревоги, он опять стал более кооперативным. Он вспомнил, что накануне, когда он выглянул из окна отцовского дома и чувствовал одиночество, ему не понравилась сойка, которую он увидел в кустарнике.

Он подумал, что это отвратительная деструктивная птица, возможно, мешает гнездам других птиц с яйцами в них. Затем он высказал ассоциацию, что он видел, некоторое время назад, охапки диких цветов, брошенных не землю -возможно, их сорвали и бросили дети. Я вновь проинтерпретировала его ненависть и горечь как часть защиты против сожаления, одиночества и вины. Деструктивная птица, деструктивные дети — как часто и раньше — представляли его самого, кто, с своем воображении, разрушил дом и счастье родителей и убил свою мать, разрушив ее детей внутри нее.

В этой связи его чувства вины относились к его прямой атаке в фантазиях на тело его матери, тогда как в сновидении о быке вина исходила от непрямых атак на него, когда он превратил своего отца в опасного быка, который таким образом должен был выполнить его -пациента- собственные садистические желания.

На третью ночь после похорон матери Д. имел другое сновидение.

Он видел автобус, который ехал на него неуправляемым образом — очевидно, без водителя. Он двигался к ангару. Он не мог видеть, что случилось с ангаром, но знал определенно, что ангар “запылал”. Тогда двое людей, вышедших из-за него, открыли ворота ангара и заглянули туда. Д. “не видел, зачем они делали это”, но, казалось, они думают, что это должно помочь.

Кроме проявления страха быть кастрированным отцом в гомосексуальном акте, которого он в то же время желал, это сновидение показало ту же внутреннюю ситуацию, что и сновидение с быком — смерть его матери внутри него и его собственная смерть. Ангар представлял собой тело его матери, его самого и также его мать внутри него. Опасная сексуальная связь, представленная автобусом, разрушающим ангар, произошла в его уме с его матерью и с ним самим, но, помимо этого, и там, где преимущественно сосредоточена тревога, с его матерью внутри него.

Его неспособность видеть, что случилось, в сновидении указывает, что в его уме катастрофа произошла внутренне. Он также знал, что ангар “запылал”, не видя этого. Автобус “ехал на него”, что, помимо сексуальной связи и кастрации отцом, также означало “случившееся внутри него”.

Два человека, открывающих дверь сзади (он указал на мое кресло) были он сам и я, глядящие внутрь его и в его ум (психоанализ). Два человека также представляли собой меня как “плохую” комбинированную родительскую фигуру, меня, содержащую опасного отца — отсюда его сомнения о том, может ли заглядывание в ангар (анализ) помочь ему.

Неуправляемый автобус представлял собой также его в опасной сексуальной связи с матерью, и выражал его страх и вину с связи с плохими качествами своих собственных гениталий. Перед смертью своей матери, в то время, когда ее смертельная болезнь уже началась, он случайно направил свою машину на столб — без серьезных последствий. По-видимому, это была бессознательная попытка самоубийства с целью разрушения внутренних “плохих” родителей. Этот случай также представлял его родителей в опасной сексуальной связи внутри него, и был таким образом отыгрыванием вовне, равно как и экстернализацией внутреннего несчастья.

Фантазия о родителях, соединенных в “плохом” половом акте — или, вернее, масса эмоций различного рода, желаний, стразов и вины, которые сопутствуют ей — очень сильно нарушили его отношение к обоим родителям и играли важную роль не только в его заболевании, но и во всем его развитии.

Благодаря анализу этих эмоций, относящихся к реальным родителям в половом акте, и, в частности, благодаря анализу этих интернализированных ситуаций, пациент стал способен переживать реальную печаль по своей матери. Всю свою жизнь, однако, он избегал депрессии и сожаления о ее потере, которые происходили от его инфантильных депрессивных чувств, и отрицал свою очень сильную любовь к ней.

В его уме он усиливал свою ненависть и чувства преследования, потому что не мог вынести страх потери своей любимой матери. Когда его тревоги о его собственной деструктивности уменьшились и вера в свою силу восстановить и сохранить ее стала усиливаться, чувство преследования уменьшилось и любовь к ней стала выходить на первый план.

Но вместе с этим он стал все сильнее переживать горе и страстное желание ее, которые он вытеснял и отрицал с самых ранних дней жизни. Когда он проходил через печаль с сожалением и отчаянием, его глубоко пылающая любовь к его матери проявлялась все более и более, изменилось его отношение к обоим родителям. Однажды он назвал их в связи с приятным детским воспоминанием, “мои дорогие старые родители” — что было новым в его поведении.

Я описала здесь и в моей предыдущей статье более глубокие причины неспособности индивидуума преодолеть успешно инфантильную депрессивную позицию. Неудача в попытке сделать это может привести к депрессивному заболеванию, мании или паранойе. Я выделила один или два других метода, которыми Эго стремится избежать страданий, связанных с депрессивной позицией, а именно, либо бегство к внутренним хорошим объектам (которое может привести к тяжелым психозам) или бегство к внешним хорошим объектам (с вероятным возникновением невроза).

Существует, однако, множество путей, основанных на обсессивных, маниакальных и параноидных защитах, варьирующихся от индивидуума к индивидууму в их относительных пропорциях, которые, как свидетельствует мой опыт, все служат одинаковой цели, т.е., позволить индивидууму избежать страданий, связанных с депрессивной позицией. (Все эти методы, как я уже указывала, играют роль также и в нормальном развитии). Это можно ясно видеть в анализе людей, которые неспособны переживать печаль. Чувствуя себя неспособными сохранить и безопасно переустановить свои любимые объекты внутри себя, они должны вечно отворачиваться от них и, таким образом, отрицать свою любовь к ним.

Это может привести к тому, что их эмоции в целом становятся более заторможенными; в других случаях главным образом подавляются чувства любви и увеличивается ненависть. В то же время Эго использует различные способы обращения с параноидными страхами, которые становятся сильнее с усилением ненависти). Например, внутренние “плохие” объекты подчиняются (manically), а также усиленно проецируются во внешний мир.

Некоторые люди, которые терпят неудачу в переживании печали, могут избежать вспышки маниакально-депрессивного заболевания или паранойи только сильно ограничивая свою эмоциональную жизнь, что обедняет их личность в целом.

Степень душевного равновесия, которая может поддерживаться у людей такого типа, часто зависит от способов взаимодействия этих различных методов и от их способности сохранить в живых в других направлениях некоторое количество любви, которую они отрицают в отношении своих утраченных объектов. Отношения с людьми, которые в их уме не вязаны столь близко с утраченным объектом, и интересы к событиям и деятельности, могут абсорбировать часть этой любви, которая принадлежит утраченному объекту.

Хотя эти отношения и сублимации будут иметь некоторые маниакальные и параноидные качества, они могут, тем не менее, давать некоторое утешение и облегчение от вины, т.к. через них утраченный любимый объект, от которого отказались и таким образом вновь разрушили, в некоторой степени восстанавливается и сохраняется в бессознательном.

Если у наших пациентов анализ уменьшает тревогу в связи с деструктивными и преследующими внутренними родителями, отсюда следует, что ненависть и таким образом, в свою очередь, тревоги уменьшаются, и пациенты становятся способными пересмотреть свое отношение к родителям — не зависимо от того, умерли они или живы — и реабилитировать их в некоторой степени, даже если они имеют основания для реальных обид.

Эта большая терпимость дает их возможность установить в их уме “хорошие” родительские фигуры более безопасно, бое о бок с “плохими” внутренними объектами, или, вернее, уменьшить страх этих “плохих” объектов верой в “хорошие”. Это означает разрешение им переживать эмоции — сожаление, вину и горе, равно как любовь и веру — чтобы пройти через печаль, но преодолеть ее, и в конечном счете преодолеть инфантильную депрессивную позицию, что им не удалось сделать в детстве.

Подведем итоги. В нормальной печали, как и в патологической печали и в маниакально-депрессивных состояниях, реактивируется инфантильная депрессивная позиция. Сложные чувства, фантазии и тревоги, объединяемые этим понятием, имеют природу, которая подтвердила мое утверждение, что ребенок в своем раннем развитии проходит через временное маниакально-депрессивное состояние и состояние печали, которые модифицируются инфантильным неврозом. С преодолением инфантильного невроза инфантильная депрессивная позиция также преодолевается.

Фундаментальное различие между нормальной печалью, с одной стороны, и патологической печалью и маниакально-депрессивными состояниями с другой, заключается в следующем.

Маниакально-депрессивный человек и человек, потерпевший неудачу в работе печали, хотя их защиты могут сильно отличаться, имеет общее в том, что они в раннем детстве были не способны установить свои внутренние “хорошие” объекты и почувствовать безопасность в своем внутреннем мире. В действительности они никогда не преодолевали инфантильную депрессивную позицию.

В нормальной печали, однако, ранняя депрессивная позиция, которая оживает в результате потери любимого объекта, вновь модифицируется и преодолевается методами, сходными с теми, которые использовало Эго в детстве.

Индивидуум переустанавливает свой действительно утраченный любимый объект; но он также в это время переустанавливает внутри себя свой первый любимый объект — в конечном счете “хороших” родителей — которых, когда происходит реальная утрата, он также чувствует опасность утратить.

Именно благодаря восстановлению внутри себя “хороших” родителей, как и недавно утраченного лица, и благодаря восстановлению своего внутреннего мира, который был дезинтегрирован и находился в опасности, человек преодолевает свою печаль, достигает безопасности и приобретает истинную гармонию и мир.

Высшая школа практической психологии и бизнеса

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *